“Я никому не делал зла”

Facebook
Google+
http://www.nana-journal.ru/%d1%8f-%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%be%d0%bc%d1%83-%d0%bd%d0%b5-%d0%b4%d0%b5%d0%bb%d0%b0%d0%bb-%d0%b7%d0%bb%d0%b0/
Twitter

печать
К.Б. Гайтукаев Проблематика исследования темы «М.Ю. Лермонтов и Чечня» в советский и постсоветский периоды

Тема, вынесенная в заглавие, предполагает поиск ответов на ряд важных вопросов: Кто есть Лермонтов в глазах чеченцев, и что значит для них его творчество? Что есть Чечня и сами чеченцы для Лермонтова – поэта и человека? Как и почему в самые трагические дни и годы в судьбе чеченского народа именно «Певец Кавказа» был признан и призван чеченцами в их нравственно-духовном противостоянии «империи зла»?

К сожалению, до сих пор эти вопросы не получили сколько-нибудь развернутых убедительных ответов. Сделать это тем более важно, что без учета Чечни и чеченского фактора картина «лермонтовского Кавказа» будет неполной.

Чеченская республика может и должна занять надлежащее место в ряду именитых «лермонтовских мест», как Москва, Тарханы, Пятигорск, Грузия, Дагестан, где созданы и функционируют научные и культурные центры, занимающиеся изучением историко-культурного и эстетического резонанса творческого наследия поэта.

Есть еще одна причина, требующая уделить должное внимание обозначенной в заглавии проблеме: на всех крутых изгибах судьбы чеченцев Лермонтов и его творчество всегда оказывались в центре дискуссий о русско-чеченских взаимоотношениях.

Предваряя подробности, можно отметить, что отношение чеченцев к автору «Мцыри», «Измаил-Бея», «Бэлы», «Валерика»… всегда было и остается устойчиво приязненным. И никакой «злой чечен» – бренд нынешних «ура-патриотов», используемый ими в своей античеченской истерии, поколебать этого фактора не в состоянии. И тому есть фундаментальные основания. Отчасти они связаны с особенностями национального характера чеченцев и строгостью соблюдения ими «Горского кодекса чести»: в страшной рубке русских и чеченцев на речке Валерик рядом с «поручиком Тенгинского полка», не отходя от него до конца сражения и после, стоит чеченец Галуб – надо полагать, побратим поэта: «он был кунак мой…».

Сказанное можно дополнить историей доверительно-приятельских отношений российского художника Петра Захарова «из чеченцев», сложившихся, по версии Н. Шабаньянца, в процессе создания им портрета М. Лермонтова к его выпуску из юнкерской школы 1. И сам «чеченский мальчик», по мнению И.Л. Андронникова, ставший прототипом образа Мцыри в одноименной поэме поэта 2.

На «Кодексе чести» делал упор чеченский поэт Магомед Дикаев, когда в своем знаменитом стихотворении «Нохчо ву со» («Чеченец я», 1977) писал: «Нохчо ву со, // Лермонтовна т1еман к1уьрлахь хийла гина, // Топ кхетарна цунна кхоьруш, сайн Даймехкан сий лардина, // Сайн хьешана мерза кхача, деган йовхо ца кхоийна, // Мостаг1чунна, бекхам боцуш, цхьа а зулам ца дитина» («Чеченец я, Лермонтова не раз в дыму сражения видавший, // Его от пули оберегавший, чтобы честь Отчизны сохранить, // Гостю пищи сладкой и тепла душевного не пожалевший, // Врага без отмщения злодеяний не оставивший, // Чеченец я», – вот так перевел бы я эти строки 3.

Лыко в строку и описанный Халидом Ошаевым эпизод посещения великим князем Константином Константиновичем в 1909 году Полтавского кадетского корпуса, где обучался Асламбек Шерипов, сын отставного полковника-чеченца и будущий герой гражданской войны на Северном Кавказе. Узнав об этом, князь решил «испытать» юного кадета: «По камням струится Терек, / Плещет мутный вал… – начал князь и, кивнув головой, предложил – «Дальше!»: «Злой чечен ползет на берег, / Точит свой кинжал, – отчеканил двенадцатилетний Асламбек…» 4. Эпизод, кроме всего прочего, интересен и тем, как власти, с одной стороны, изначально эксплуатировали бренд «злой чечен» – в оправдание собственных военных преступлений на Кавказе, и с другой, как к нему отнесся юный «чечен».

Член царской семьи исходил из официальной мантры – Россия «цивилизует» «диких горцев», как их коллеги колонизаторы Запада «цивилизуют» аборигенов обеих Америк, Азии и Африки…

Реакция Асламбека в этом эпизоде сопоставима с реакцией автора стихотворения «Скифы»: «Мы обернемся к вам своею азиатской рожей…», в случае, если вы (Запад…) не одумаетесь и не перестанете давить на нас: «Злой чечен ползет на берег, //Точит свой кинжал».

Некий вызов, который угадывается в части стиха, прочитанного мальчиком-чеченцем, мотивирован не словами поэта, который их «подслушал» у молодой казачки, но содержит в себе реакцию на присвоение человеком, пусть даже и из царствующей семьи, абсолютного права вершить судьбы народов, проливать невинную кровь людей, принуждая их к рабской покорности, и оправдывать собственные изуверства тем, что «чеченец зол»… «Певец Кавказа» здесь – скорее, союзник и нравственный ориентир для отрока чеченца-кадета, который знал наизусть почти все «кавказские поэмы» поэта и в подражание которому сочинял стихи и поэмы на «кавказские» же темы 5.

Асламбек не мог не питать чувства братской приязни к своему кумиру, главным образом, за то, что именно он в числе первых русских писателей революционно-гуманистического направления, сквозь ненависть и злобу, порождаемые войной, возвысил свой голос против этой самой вражды, взаимной ненависти и крови: «И с грустью тайной и сердечной// Я думал: Жалкий человек.// Чего он хочет!.. небо ясно,// Под небом места много всем,// Но беспрестанно и напрасно // Один враждует он – зачем?» 6.

Надо полагать, великий князь был в курсе антивоенных настроений поэта, знал он и о его таких «неудобных» для властей стихах, как «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ…» или еще более нелицеприятных для слуха властей: «Как хищный зверь, в смиренную обитель // Врывается штыками победитель; //Он убивает старцев и детей, // Невинных дев и юных матерей // Ласкает он кровавою рукой…» 7.

Из соображений «политической целесообразности», властями изымались из публичного обращения эти и другие, подобные им по содержанию, стихотворения или отрицалась их принадлежность поэту 8.

Но чеченцы помнили их и озвучивали из поколения в поколение, так как находили в них моральную поддержку в сопротивлении завоевателям, которые «огнем и мечом», как о том писали в советских учебниках истории, насаждали свои крепостнические порядки, рабство, коррупцию и чиновничий беспредел.

Как известно, массовое знакомство чеченцев с творчеством Лермонтова произошло в период кампании по ликвидации безграмотности, проводимой в соответствии с программой культурной революции большевиков. В школьных учебниках 1930-х годов, в числе первых, были переведены на чеченский язык поэмы «Мцыри», «Измаил-Бей», стихотворения «Валерик», «Спор», «Казачья колыбельная песня», «Смерть поэта», «Бородино», «Узник», «Парус», «Дума», «Родина». Там же излагались азы теории стихосложения – о ритмике, рифме, тропах, строфике и т.д.

В 1942 году, в тревожные для страны времена, когда над ней нависла коричневая опасность, на чеченском языке был издан первый сборник стихов Лермонтова. По времени публикации сборника можно себе представить, какое значение придавалось в Чечне художественному слову Лермонтова. К столетию гибели поэта на сцене национального театра была осуществлена постановка спектакля по повести «Бэла». В продолжение темы поэмы «Беглец» Лермонтова М. Мамакаев создал стихотворение «К1илло», клеймившее «труса» в грозные дни начала Великой Отечественной войны. Тогда же была подготовлена к публикации рукопись перевода романа «Герой нашего времени», но в печати ему суждено было появиться лишь спустя полтора десятилетия депортации, когда не могло быть и речи о каком бы то ни было публичном проявлении в культуре и просто в общественной жизни империи того, что напоминало бы имя «врага народа». Даже сам этноним «чеченец» был выведен из официального обращения и заменен на «спецпереселенец». Однако и там, на чужбине, сосланные «на вечные времена», «спецперселенцы» обретали духовные силы и нравственную опору в творениях «Певца Кавказа», которые, надо сказать, были востребованы наравне с единственным сохранившимся сборником «Чеченский фольклор» (1941) и яркими романтическими рассказами и повестями грузинского классика Александра Казбеги. Все они были нарасхват и передавались из рук в руки…

«Спецпереселенец» М. Гадаев, классик чеченской советской литературы, первый профессиональный переводчик «Мцыри», создал свое знаменитое стихотворение о трагедии народа «Г1ум Азин арахь лаьтта со, // Малхбузе б1аьрг бетташ..» («В песчаной Азии стою я, // Глядя с тоской на Запад». 1947), полное душевных переживаний, перекликающихся с драмой лермонтовского героя, так же отлученного от родины, близких и родных 9. «Спецпереселенка» Раиса Ахматова, известная советская поэтесса, чуть ли не в каждом своем новом сборнике публиковала посвящения любимому «поэту и учителю Лермонтову».

«Спецпереселенец» Магомед Сулаев не переставал совершенствовать свои переводы из цикла «кавказских стихов» великого собрата по перу.

Вся поэзия «спецпереселенца» Ахмада Сулейманова, совершенно оригинальная и неповторимая, полна звуков, музыки и образов автора «Казачьей колыбельной песни», «Песни про купца Калашникова», «Родины»…

В интервью «Молодежной смене» доктор филологических наук, академик РАЕН Ибрагим Алироев поделился, каким радостным открытием для него, восьмиклассника, стали стихи и поэмы Лермонтова. Он заучивал целые отрывки из его «Измаил-Бея», «Мцыри», «Валерика». Процитировав большой отрывок из исповеди Мцыри, Алироев, на 80-м году жизни, признавался: «…до сих пор помню эти строки, некогда обжегшие мне душу в далекой казахстанской юности» 10.

Не будет преувеличением сказать, что такова была реакция многих чеченских школьников-«спецпереселенцев» на Лермонтова и его поэзию.

Сказанное не оставляет сомнения в том, какой вдохновляющей силой обладало поэтическое слово «Сына Кавказа», великого «преемника Пушкина», для чеченцев «…во дни торжеств и бед народных». Стоит сказать, что заметные успехи в развитии национальной литературы и культуры, в целом, отмечены в относительно мирные этапы жизни чеченцев – между трагическими катаклизмами в самой России (первая мировая война, революция, гражданская война, расправа с «кулачеством», вторая мировая война, «геополитическая катастрофа…»), «производными» от которых были геноцид 1944-1957 гг. и две последние истребительные войны, которые, надо заметить, ни тогда, ни после не стали не только трагедией для остального населения метрополии, но и сколько-нибудь заметным событием, способным оторвать его от телевизора и мягкого дивана.

Чечня в качестве суверенной темы в матрице «Лермонтов и Кавказ» обозначилась в советском литературоведении во второй половине прошлого века. Этому способствовали, главным образом, два фактора: восстановление автономии Чечено-Ингушетии и, соответственно, появление национальных кадров, заинтересованных в более детальном и объективном рассмотрении биографии и творчества «Певца Кавказа», связанных с историей именно чеченского народа.

Определенный задел был заложен известными северокавказскими литературоведами – профессором Леонидом Петровичем Семеновым (Орджоникидзе, ныне Владикавказ), профессором Андреем Васильевичем Поповым (Ставрополь), Борисом Степановичем Виноградовым (Грозный). Последние двое известны тем, что «скрупулезно» исследовали этническую принадлежность горских образов в произведениях русских классиков, в частности, персонажей романа Лермонтова «Герой нашего времени». При расхождении в оценках других действующих лиц, относительно нацпринадлежности Казбича они были единодушны. Путем сбора «косвенных доказательств» они сошлись во мнении: Казбич – чеченец! Хотя автор об этом не обмолвился ни словом…

Во второй половине прошлого века в среде местных филологов объявились новые имена (Я. Вагапов, Ю. Айдаев, Ю. Верольский, А. Очман, Р. Эсенбаева, С. Саламова, Х. Нальгиева и др.) с претензиями «сметь собственное мнение иметь». Они подключились к разработке различных аспектов большой темы «Кавказ и русская литература» и др.

Стало ясно, что и проблема «М.Ю. Лермонтов и Чечня» имеет ряд аспектов, каждый из которых предоставляет достаточно материала для монографического исследования. Серди них, условно говоря, «биографический», связанный с пребыванием «поручика Тенгинского полка» на территории, занимаемой ныне Чеченской Республикой. К нему примыкает другой аспект, тематически и идейно охватывающий творчество поэта, прямо или косвенно связанный с Чечней. И третий, пожалуй, самый обширный и тоже мало исследованный, можно определить так: «М.Ю. Лермонтов в духовной и культурной жизни современной Чечни и чеченцев». Они подлежат всестороннему исследованию.

По скоротечному завершению «хрущевской оттепели», художественные произведения и научные труды национальных авторов попадали под нож. И таких примеров было немало.

Повесть классика грузинской литературы Александра Казбеги «Элисо», напечатанная в чеченском альманахе «Аргун», была изъята из обращения. Отрывки из произведений А. Айдамирова, включенные в учебники по чеченской литературе, демонстративно вырывались на глазах учеников.

Параллельно проводились «зачистки» в сфере «идеологического фронта» под прикрытием так называемой борьбы с «пережитками проклятого прошлого». Партийными функционерами подвергались тотальной дискредитации история, культура и духовно-нравственные ценности автохтонного населения.

Идеей фикс этой затеи было стремление колониальных властей оправдать преступления режима против чеченцев и ингушей, прежде всего, их тотальную депортацию 1944 года.

Создается впечатление, что Чечня всегда была полигоном для экспериментов не только партийных общественно-политических прожектов, но и полигоном для обкатки новых вооружений в «условиях, максимально приближенных к военным».

До сих пор в стране нет закона, запрещающего оправдание геноцида 1944-1956 гг. В ярости борьбы патриотов с «лицами кавказской национальности» нередко становилось жертвой и художественное наследие русских классиков.

Так, в «разгар» второй «чеченской войны» прошли незамеченными юбилеи рождения и смерти Лермонтова. Уж слишком «не в бровь» были (и остаются!) его кавказские антивоенные произведения.

Осталось незамеченным и 100-летие смерти Льва Толстого, чего никогда прежде не наблюдалось. Причина та же. Авторитет гения русской литературы был поперек горла поджигателям новых войн на Кавказе.

А главное, события и идеи, нашедшие выражение в творчестве обоих авторов, наводили на мысль, что в национальной политике российских властей ничего не изменилось.

Не секрет, что развитие национальной культуры чеченцев отбрасывалось назад неблагоприятными, мягко выражаясь, обстоятельствами, которые, кстати, имели место и у других этносов, в том числе и у титульной нации, но у чеченцев их было больше и они были намного жёстче…

По словам того же И. Алироева: «Со времен «знакомства с русской сталью», как сказал поэт, чеченцы не раз оказывались на грани полного истребления. В Кавказскую войну чеченцев сократилось почти впятеро, после геноцида 1944 года – вдвое, последние две войны унесли жизни четверти нашего населения. Но чеченцы возрождались. И что важно, чеченцы никогда не считали врагом русский народ, а себя врагами русского народа, равно как и любого другого. Понять, «откуда ноги растут», кроме всего прочего, помогали творения классиков русской литературы»11. Сказанное не оставляет сомнения в важности изучения, в данном случае, роли «Сына Кавказа» в борьбе чеченцев за место под солнцем.

Имеющиеся статьи и отдельные наблюдения местных литературоведов и историков литературы совершенно недостаточны, ибо не создают завершенную картину и не восполняют пробелы и, в силу вышеозначенных проблем, трагически неизбежное отставание (даже от соседей по региону) в изучении поставленной проблемы.

Советскими литературоведами прошлого века уделялось значительное внимание вопросам романтизма и реализма в «кавказских произведениях» М.Ю. Лермонтова. Некоторые из региональных исследователей (А. Попов, Б. Виноградов) открыли новое направление в лермонтоведении, которое, как было сказано, заключалось в выявлении этнической принадлежности персонажей «Героя нашего времени».

Они исходили из нового методологического принципа, что автор «Бэлы» чуть ли не с натуры срисовывал все кавказские типы, без всяких оговорок относительно их ориентированности на уже имевшиеся в отечественной и зарубежной литературе образы романтических разбойников…

В реальной жизни (исключая будановский вариант) не существовало такой «типической» кавказской среды, где бы Азамат, отдавший (продавший, обменявший) родную сестру «врагу-гяуру», был принят как свой…

Однако советские исследователи (Г. Турчанинов, А. Попов, Б. Виноградов) допускали, что «у них» такая ситуация вполне возможна и не как романтический вымысел, но как вполне типическое явление…

Естественно, что творчество Лермонтова и особенно его «кавказские» произведения становились ареной непростых дискуссий лермонтоведов от ОК КПСС и молодых ученых, в том числе и из репатриантов.

Тогда, в период «брежневской стагнации», в противостоянии с номенклатурщиками, вызрели и окрепли новые – интернациональные по составу – кадры, громко заявившие о себе в 70-80-е годы.

Среди них фольклористы Я. Вагапов и А. Мальсагов, заложившие предпосылки для выявления вайнахских фольклорных мотивов в творчестве Лермонтова. А. Сулейманов, автор многотомной топонимии ЧИ АССР, где содержатся открытия новых «Лермонтовских мест» в республике. К. Чокаев, предложивший свою трактовку гидронима «Валарг» (Лермонтовский «Валерик»). Ю.Б. Верольский, автор изысканий по восприятию чеченскими школьниками лермонтовских текстов. А.В. Очман – автор критических разборов спектаклей по произведениям Лермонтова в чеченском и русском театрах г. Грозного. Р.М. Эсенбаева, автор оригинальных комментариев к романтическим «кавказским» поэмам Лермонтова и роману «Герой нашего времени».

Главным результатом творческих исканий многих из них, а также авторитетных лермонтоведов из других городов страны стала «Всесоюзная юбилейная Лермонтовская конференция», посвященная 170-летию со дня рождения поэта, труды участников которой были опубликованы в сборнике «Проблемы творчества и биографии М.Ю. Лермонтова» (Грозный. 1984).

«Война не родила сына, война убила сына», – гласит чеченская народная мудрость.

«Кто не спрятался – я не виноват» – так веселой считалочкой из детской игры в прятки была объявлена «вторая чеченская…». «Спрятаться» не успели более двух сотен тысяч жителей республики – чеченцев, русских и всех остальных: население, особенно городское, по своему составу было интернациональным. Цифра, озвученная выше академиком И. Алироевым, как видим, близка к реальной. Счет потерям мирного населения никто не вел. Не меньше рассеялось по миру.

Грозный и другие города и селения республики (60% жилищного фонда – по словам генерала А. Лебедя, по А. Масхадову – 80%.) напоминали Сталинград после Великой Отечественной. И, казалось, ничто уже из-под руин подняться не может. Но поднимались…

Так уж повелось, что в тяжкие часы, дни и годы, которых на чеченском веку было с избытком, чеченцы взывали не только к Всевышнему, своим святым (Воккха Хьаьжа, Кунта Хьажа, Докку, Дени…), но теперь уже апеллировали и к авторитету гениев русской художественной мысли – М. Лермонтову, Л. Толстому…

Эти имена писателей-гуманистов, их творения служили не только основой культурного соприкосновения (пересечения), но в определенной степени и духовно-нравственного единения людей, без оглядки на госпропаганду.

В плане рассматриваемой темы представляют интерес слова Расула Гамзатова из его письма съезду МСПС 2001 года, в разгар второй чеченской войны: «Если бы они читали «Хаджи-Мурата» Льва Николаевича Толстого, они никогда не начинали бы этих войн». Аварский классик верил в миротворческую силу слова великого русского собрата по перу. Доля идеализации в этом высказывании, конечно, есть, но, тем не менее, люди обращаются в поиске стабильности и мира не только к именам пророков и эвлия, но и именам великих гуманистов, известных ученых – «дешна нах»…

Есть и другая научно-профессиональная задача в обращении к художественному наследию классиков, именно как к критерию при определении уровня художественной полноты и достоверности в изображении кавказской действительности в произведениях русских писателей сегодняшнего дня…

Высшей точкой в создании инонационального характера в целом и характера кавказца в частности в русской литературе 19 века было, как отмечалось, творчество Толстого…

Известно, достижения искусства художественного слова, в отличие от науки, подвержены колебаниям, в зависимости от политической конъюнктуры и индивидуальности писателя, не только уровня постижения им сущности изображаемого предмета, но и изменчивых общественно-политических запросов времени, от приверженности писателя к тем или иным религиозным воззрениям в ряду других обиходных параметров обитания писателя.

Кардинально новый взгляд по рассматриваемой проблеме, вопреки устоявшимся канонам и яростному сопротивлению околонаучных «патриотов», находим мы в публикациях Марьям Вахидовой. Чеченская поговорка гласит: «1анне ца 1ийначо, хинне хир доцург дина!» («Кто не угомонился – невозможного добился»). Марьям Вахидова – одна из тех немногих, кто «не угомонился». Она обратилась к Лермонтову…

Надо обладать незаурядным мужеством и смелостью, чтобы не растеряться, не спасовать, добиваясь правды, правды и еще раз правды в то время, когда со всех сторон доносится: «Ату! Распни его!» (…). Вахидова по-своему добивается справедливости по отношению к своему униженному и оскорбленному народу, ища и находя при этом духовную поддержку и нравственную опору в творениях русских классиков…

В мае 2014 года она собрала на юбилейную конференцию, под сень лермонтовской поэзии, оставшихся в живых коллег-соплеменников и гостей из ближних и дальних стран…

Два последних десятилетия Вахидова в одиночку тянула чеченскую тему в творчестве Лермонтова.

Надо было обладать не только основательным знанием предмета исследования, но неженским мужеством, вместе с тем и истинно женским чутьем (что не всякому мужчине дано, будь он семи пядей во лбу…), тем, что связано с женской психологией и женскими тайнами…

Не потому ли её первыми поняли и приняли женщины – д.ф.н., профессор Муслимова Миясат (Махач-Кала), известная пушкинистка С.П. Мрочковская-Балашова (Болгария), д.ф.н., профессор Дадиани Тамара (Ярославль)?

Вахидовой куда сложнее приходится с маститыми учеными, которые, сомкнув ряды, пытаются на корню замолчать не только её сенсационные выводы о чеченском происхождении поэта, но и само имя её.

В связи с последним обстоятельством уместно вспомнить слова классика, одного из основоположников чеченской литературы, Магомеда Гадаева – между прочим, автора космологической концепции «Картина мира»: «Вы думаете, новые идеи побеждают старые в научных спорах, открытых и честных диспутах? Ничуть. Просто носители старых идей вымирают и новые утверждаются … естественным путем».

Утешает мысль, что благодаря толстым журналам и интернету, теперь уже вряд ли удастся замолчать имя и голос автора, вынуждающего неравнодушного исследователя творчества Лермонтова заново вчитаться в тексты поэта. Краткий список публикаций М.А. Вахидовой в журнале «Сибирские огни»: «Нана Каренина» (№ 2, 2008), «Тайна рождения поэта» (№№ 9-10, 2008), «С верой в совершенствование….» (№ 12, 2010), «Толстой и Достоевский: «противоположные близнецы?..»» (№ 7, 2011). Эти и другие статьи вошли в её книгу «Ужасная судьба отца и сына» (Нальчик, 2013 г.)

Да, чеченцы в час беды взывают не только к Всевышнему и своим святым, но и к авторитету гениев русской художественной мысли – Толстому, Лермонтову, Пушкину. Чаще – к Лермонтову.

Видимо, чувствуя внутреннее родство с ним, и потому, что он так искренно обрушивался на «страну господ, страну рабов…» и ее (страны) мундиры голубые… (а это было бальзамом на душу чеченца, так же страдавшего «от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей».

Есть два сравнительно безопасных приема расправиться с нежелательной информацией и ее носителем. Скрупулезно разобрать на составные элементы конструкцию оппонента и в деталях показать ее несостоятельность.

Это первый путь. И второй – проигнорировать. Замолчать чужое открытие. Последнее, в данном случае, уже невозможно. Сенсация состоялась, Вахидову публикуют толстые и тонкие литературные журналы, приглашают на самые престижные конференции в Москве, Туле, Пятигорске, Махач-Кале и других российских городах и весях…

Число адептов концепции автора о чеченском происхождении поэта неуклонно растет. Юбилейная международная конференция к 200-летию Лермонтова собрала солидную аудиторию из ближних и дальних стран, вплоть до гостя из Китая – представителя Пекинского Государственного педагогического университета – и заочного участия писателя и переводчика творчества Лермонтова из Италии.

Именно на новом прочтении художественных текстов поэта, его личной переписки, воспоминаний современников и существующих биографий поэта Вахидова выстроила свою версию поэтической автобиографии Лермонтова, для опровержения которой надо пройти след в след за Марьям Вахидовой, её глазами просмотреть все то, что она высмотрела и увидела.

Что интересно, сильный слабый пол склонен принять сторону Вахидовой. Тамара Дадиани даже дополнила доказательную базу Марьям, выведя генеалогию поэта аж к Бату Хану, именно в этой линии видя объяснение некоторых антропологических данных «сына» шотландца Юрия Петровича: смуглость; невысокий рост; большая голова; черные, как смоль, волосы; но большие (не узкие) глаза («Хвалят глаза, когда все остальное дурно»)… Бей-Булат, как известно по описанию Пушкина, тоже был невысок, широк в плечах, голова большая, глаза карие…

Правда, Марьям тоже приводит портрет Бейбулата Таймиева, но она не делает упора на антропологическом сходстве «Славного Бей-Булата» с «Сыном Кавказа». Её основной аргумент – произведения поэта, в которых закодированы, на ее взгляд, биография и «история души поэта».

М. Вахидова опубликовала и выложила в интернет шесть частей фильма «Тайна рождения поэта». Каждое свое выступление она демонстрирует новой частью этого фильма, выставляя на всеобщее обозрение факты, сопровождая тексты комментариями, при несогласии с которыми возражения, не отходя от экрана, можно тут же высказать открыто или, буде нужда, тет-а-тет, словом, определиться с доводами друг друга… Это самый простой и убедительный путь «контактного диалога».

В. Бондаренко, ярый супротивник сенсационных открытий Вахидовой, на «Международную научную Лермонтовскую конференцию «ЛЕРМОНТОВ, РОССИЯ, КАВКАЗ: ДВИЖЕНИЕ ВО ВРЕМЕНИ» (К 200-летию со дня рождения М. Лермонтова (28-30 мая. Грозный. 2014) не явился для диалога «лицом к лицу». Видимо, он был «удовлетворен» обсуждением его книги «Лермонтов. Мистический гений» в Пятигорске (ПГЛУ.2013), где оппоненты (А. Очман, М. Вахидова и др.) указали ему на ряд существенных нестыковок его комментариев с устоявшимися в лермонтоведении положениями. Профессор А. Очман попытался на пальцах объяснить публикатору, подвизающемуся еще и в газете «Завтра», чуть ли не позиционирующей себя в качестве «правопреемницы» черносотенной идеологии времен разгула еврейских погромов, разницу между литературоведением как наукой и «патриотическим» энтузиазмом журналиста…

На конференции 2014 года (Грозный) … была озвучена мысль о том, что Лермонтов изучен вдоль и поперек, ничто не осталось вне внимания ученых. Наступил-де конец лермонтоведения.

Можно ли говорить об исчерпанности изучения творчества поэта, когда истинное произведение искусства неисчерпаемо, ибо оно кроме пространственно-временных параметров постижения имеет еще и третье измерение – философское, духовно-нравственное, неисчерпаемое по определению?

«А душу можно ль рассказать?» – резонно вопрошает Мцыри.

До сих пор мало кто обращал внимания на оброненную им же другую фразу: «Я никому не делал зла…».

Глубина содержания этого стиха не исчерпывается краткой жизнью пленного чеченского отрока. При новом, более углубленном, прочтении Лермонтова, исследователей ждут новые открытия – главным образом, в сфере, лежащей в глубинных пластах народной философии и нравственно-этических идеалов этноса…

Я никому не делал зла… – из менталитета свободного человека, не связанного с кем бы то ни было ответственностью за некую групповую (коллективную) вину, свободного от навязываемой ему вины за проступок, которого не совершал. Он не преступал человеческих законов, не выходил за рамки, предначертанные свыше. Он чист перед совестью своей и потому свободен внутренне, а это – высшая из свобод. Он свободен от чувства вины, неправедно ему навязываемой…

Такая мотивация невиновности человека («Я никому не делал зла…») связана с его ментальностью (как отдельного человека, так и племени в целом), сложившейся еще в те доисторические времена, когда одни в условиях естественного сознания не несли ответственности за вину других.

Остается еще раз засвидетельствовать гениальность поэта в постижении им «простых истин»… Здесь важно заметить, что субъективная позиция Мцыри – если я никого не трогаю, то и меня никто не вправе притянуть к ответу – столкнулась с ментальностью «цивилизованных» колонистов, исповедующих принципы коллективной ответственности перед ними тех, чье добро должно перейти к ним, победителям, по праву сильного.

Совершенно не важно, виноват в чем-либо или не виноват отдельный «туземец», равно как и все его племя – важно, что его достояние должно перейти в «законную» собственность сильного.

Колонисты, митинговавшие в августе 1958 года в Грозном на площади Ленина, требовали не пускать чеченцев на землю их отцов, ибо они как государствообразующее население за тринадцать лет свыклись с тем, что задарма доставшееся им чеченское добро стало за это время их «законной собственностью», и возвращать его они не намерены. И требовали: пусть «наше» государство защитит нас от «врагов народа». Чеченцы – «всем известные» «бандиты» и «международные террористы», и потому все их дома со всем имуществом, всем хозяйством – все наше, наша законная собственность… К тому же они «Гитлеру коня подарили» и изменили русскому народу, «массово переходя на сторону немцев».

Правда, сами чеченцы, как раз массово обо всем этом узнали, уже «под корень» депортированные с родной земли, где и ноги-то фашистской никогда не было …

Лермонтов гениально уловил это задвинутое на задворки памяти отдельного человека и его окружения право не чувствовать и не признавать себя виновным и не отвечать за деяния, которые они не совершали…

«Я никому не делал зла», – так за что превращать в золу мои города и села и в кровавое месиво мой народ?

«Я никому не делал зла…»

Относительно концепции Марьям Вахидовой можно сказать определенно: споры вокруг нее ещё долго будут продолжаться. «Правый, чеченский, берег» лермонтоведения пока только на начальном этапе своего восхождения…

Может, действительно есть резон прислушаться к словам классика чеченской литературы Магомеда Гадаева, и мы ещё станем свидетелями, как все устроится «естественным путем»…

Литература:

1. Н. Шабаньянц. Петр Захаров. Художник из чеченцев. Грозный 1959. (http://www.lermontov.info/portret/portret3.shtml)

2. Андронников И.Л. Лермонтов. Исследования и находки. М., 1964. С. 271-273.

3. Мохьмад Дикаев. Земля отцов. (На чеченском языке.) Соьлжа-Г1ала. 2012. С.26.

4. Проблемы творчества и биографии Лермонтова. Материалы всесоюзной юбилейной конференции. Грозный. 1987. С.110.

5. Лермонтовские чтения на Кавминводах -2012. Материалы международной научной конференции, 24-26 мая 2012 г. С. 217.

6. Михаил Лермонтов. Избранное. М. 2004. С.195.

7. Там же. С. 314-315.

8. http://www.krugozormagazine.com/show/Russia.1274.html

9. Гадаев Мохьмад-Салахь. Символ памяти. Т. 1. Грозный (Соьлжа-Г1ала: ФГУП ИПК «Грозненский рабочий». 2010. С.42-43.

10. Алироев И.Ю. – Газ. Молодежная смена № 51 (1085) 3.07.2013 г. http://www.grozny-inform.ru/main.mhtml?Part=14&PubID=43601

11. Там же: Алироев И.Ю. – Молодежная смена № 51 (1085) 3.07.13 г.