Триумф и катастрофа

Facebook
Google+
http://www.nana-journal.ru/%d1%82%d1%80%d0%b8%d1%83%d0%bc%d1%84-%d0%b8-%d0%ba%d0%b0%d1%82%d0%b0%d1%81%d1%82%d1%80%d0%be%d1%84%d0%b0-2/
Twitter

печать
Леча Яхъяев

Роман-трилогия

Книга вторая ­ ≪Агония≫

Продолжение. Начало – №№1-2 2011г.

(Журнальный вариант)

Весна в этом году выдалась холодной. Озябшие, уставшие, они сидели у костра и неторопливо переговаривались между собой.

– Как там Гехи-мать поживает? – поинтересовался Вара. – Какое настроение у людей?

– Поживает Гехи-мать наша, как и раньше, – отвечал Пайзулла. – Настроение у односельчан, скажу прямо, невеселое. Война и до нас добирается.

– Так это хорошо, – вмешался в разговор Хасу. – Придут немцы, вместе большевикам шею свернем. Свою власть, свои порядки установим.

– Когда красные пришли, они тоже нам золотые горы обещали, – задумчиво заметил Вара, подбрасывая сухие ветки в костер. – Но, разделавшись с белыми, уничтожив кулаков и всяких богатеев, взялись за бедняков. Начали три шкуры сдирать с простых людей. Загнали всех насильно в колхозы. А недовольных в Сибирь погнали. Кто поперек произвола властей встал, того пулей угостили или в тюрьму упрятали. Сталин хуже Николая оказался…

 

– ВаллахIи-биллахIи, этот иблис Сталин всем нам жизнь поломал! – в сердцах воскликнул Хасу, крепко сжимая винтовку. – Вот доберусь до него, пристрелю, как бешеную собаку! Скорее бы немцы пришли… Одни мы не справимся. За ним такая сила стоит!

– Ходят слухи, что немцы несколько групп десантников сбросили с самолетов, – заметил Пайзулла.

– Да я уже имел встречу с одним из них, – подхватил Вара. – Полковник Осман Губе, как он представился.

– Ну-ну, – заинтересовался ветеринар.

– Он дагестанец, – продолжал абрек. – По акценту определил. Горский человек… По нашему неплохо разговаривает…

– Что он сказал?

– Он сказал, что до осени немцы возьмут Кавказ. Сюда движется большая армия. С танками, самолетами.

«– Немецкое командование разработало план под названием «Эдельвейс», – самодовольно рассказывал Осман Губе.

– Немцы пришли сюда, чтобы сорвать этот редкий цветок? – не удержался Вара от вопроса.

– Конечно, и не только за этим.

– А за чем еще?

– Гитлеру нужна грозненская нефть. Нужен этот край с его недрами… богатствами… чудесной природой…

Глаза Османа Губе заблестели, речь стала эмоциональной, пафосной.

– Иными словами, немцам нужна наша земля, но без… нас, чеченцев, – со вздохом произнес Вара.

– Сейчас не время спорить, уличать друг друга в каких-то грехах и скрытых планах, – уклончиво заявил представитель вермахта. – Сначала необходимо совместными действиями разбить красноармейские части, находящиеся на Кавказе. После этого Советская власть падет, как трухлявый пень, – достаточно одного удара. Высокопоставленные гяуры-большевики сами сбегут или сдохнут от наших метких пуль. А наши местные, их прислужники и холуи, тоже сполна получат за все свои грязные дела, богоотступничество и предательство национальных интересов. Одни с этой заразой мы не справимся, надо действовать сообща с немцами.

– А что будет после?

– А после мы установим в горах новый порядок. С помощью немцев…

– Я расскажу тебе одну старинную притчу, – задумчиво молвил вдруг Вара. – Мне довелось услышать ее от мудрого старца Товсултана.

Жил высоко в горах орел. Птица гордая, своенравная, уверенная в себе. Он не дружил с другими птицами, считая, что у него достаточно сил для самозащиты и спокойной счастливой жизни.

Однажды с небесной высоты орел увидел море и подумал про себя: а ведь и водная стихия по-своему прекрасна. Птица перенесла свое гнездо на прибрежные скалы и оттуда часто наблюдала за морскими волнами. Как-то раз заметил орел в море огромную рыбу-глыбу. Она резвилась в воде, гонялась за другими, более мелкими обитателями моря, выпускала брызги фонтанов и затем исчезала в пучине. Орел подумал: хорошо бы иметь такого друга в водной стихии, через него моя власть распространилась бы и на морские глубины.

Улучив момент, орел-молодец обратился к рыбе-глыбе:

– Давай дружить! Я – хозяин в небе, ты – властитель вод. Вместе будем владеть небесной синью и морской далью.

Понравилось рыбе-глыбе предложение орла-молодца. И заключили они союз между собой.

В один из дней после удачной охоты решил орел той устроить. И, конечно же, первым делом решил пригласить на пир своего единственного друга рыбу-глыбу.

– Поднимайся ко мне! – крикнул орел своему другу. – Я посажу тебя на самое почетное место. Будем мясом лакомиться и родниковой водой жажду утолять.

Обрадовалась рыба-глыба. Ей самой очень хотелось погостить у друга. Увидеть вблизи небо. И помчалась она к берегу. Но чем ближе подплывала к суше, тем трудней ей становилось двигаться. У самой кромки моря рыба-глыба совсем застряла. Ни туда, ни сюда. Дыхание затруднилось.

Смотрел орел на все это и никак не мог сообразить, чем же ему другу помочь. Рыба-глыба, выбиваясь из последних сил, сумела-таки повернуться обратно и снова оказаться в привычной среде.

Орел с грустью глядел ей вслед, и неожиданная мысль пришла ему в голову: зачем мне друг, который не может разделить со мной мою радость и украсить своим присутствием обиталище мое?

Много ли, мало ли времени с тех пор пришло, но случилось так, что на рыбу-глыбу, сговорившись между собой, напали другие обитатели моря. Рыба-глыба мужественно отбивалась от них, нанося им ответные удары, но силы были неравные, и тут она вспомнила про своего друга орла. С трудом выплыла на поверхность и позвала могучую птицу на помощь.

Орел поднялся высоко в небо и камнем бросился вниз на выручку товарища.

Птица крылами билась об водную гладь, старалась зацепиться когтями за противника, достать клювом, но ничего не выходило. То, что в воздухе служило ему могучим оружием, на воде не приносило никакой пользы. И осознал орел, что не в состоянии помочь другу.

Осознала это и рыба-глыба, уходя от погони. Ей невольно пришла на ум мысль о том, что друзей и союзников надо искать среди своих. Рядом, на расстоянии хвоста, иначе от них никакого толку.

Примерно такой же вывод сделал и гордый орел: небо – для птиц, море – для рыб, и каждый должен знать свое место…

Вара замолк. Все присутствующие слушали его с большим вниманием, затаив дыхание.

– Умная притча, – вымолвил наконец Осман Губе. – Есть чему поучиться. Но, – он сделал короткую паузу, – в жизни все бывает намного сложнее, запутаннее. Приходится с этим считаться. Допускаю, что наш союз с немцами носит временный характер. Но на данном этапе нам, горцам, больше не на кого опереться. А справиться сами с большевиками мы не в состоянии. Вот если бы все горцы были едины, поддерживали бы друг друга, выступили бы единым фронтом, тогда…

– Тогда бы тоже ничего не вышло, – прервал его Вара. – Вспомним времена имама Шамиля. Вроде бы всех горцев сумел он объединить, повернуть против царя. Но на самом деле не так все обстояло. Ингуши так и не примкнули к нему. Кабардинцы, черкесы, адыгские племена поддерживали его частично. Как и шейха Мансура раньше… До последнего времени я никак не мог понять, почему моя знаменитая односельчанка Таймасха Гехинская сражалась одновременно и против царя, и против Шамиля.

– Интересно, – почесал бороду Хасу. – Расскажи об этом поподробней.

– Пусть наш гость не обижается на меня, – начал Вара, пуская дым из мундштука. – Ничего против дагестанцев в целом не имею. Но правда для меня превыше всего. А правда состоит в том, что я, чеченец, не хочу танцевать чеченскую лезгинку под дагестанскую дудку. Для чеченского танца мне больше подходит дечиг-пондур или кехат-пондур 1. Под такую музыку мне сподручней танцевать. Она мне душу трогает и ногам передается.

Установилась звенящая тишина.

– Ты говоришь, что немцы идут сюда с новым порядком, – развил свою мысль дальше Вара. – Но это будет порядок по-немецки. Его не примут, не признают над собой ни чеченцы, ни дагестанцы. Мы, горцы, вообще не терпим над собой никакой власти. Разве не так? – окинул он взглядом присутствующих.

– Ни один народ не может существовать в современном мире без твердой власти над собой, – вступил в полемику Осман Губе. – Именно непонимание этого со стороны кавказских народов погубило Горскую Республику. Это произошло на моих глазах. Хотя нас уже признала Турция и почти признала Германия…

– А надо было, чтобы это признание произошло прежде всего в умах и душах самих горцев, то есть широких масс. Большевики так и поступили. Поэтому народы в большинстве своем пошли за Советской властью.

– Ты же не станешь отрицать, что Советская власть в дальнейшем обманула всех, установила в стране жесточайшую диктатуру, а Сталин – это тиран, равных которому нет во всей человеческой истории? – запальчиво выговорился Осман Губе.

– Конечно, это так, – спокойно ответил Вара. – Поэтому я здесь, в лесу, воюю с теми, кто поддерживает эту власть, помогает ей.

– Немцы также хотят навсегда покончить с Советской властью и вздернуть на виселице этого изверга Сталина, – горячился сторонник немцев.

– Не вижу никакой разницы между красной свиньей и белой свиньей, – заметил Вара.

– В этом и заключалась ошибка, которую совершили горцы в 18-м году. Им следовало поддержать тогда белую армию Деникина.

– В бою с деникинцами в Алхан-Юрте погибло одиннадцать гехинцев, в том числе и мой дядя по материнской линии, – тяжело вздохнул Вара. – Каждый приходит к нам со своими законами, со своими обычаями. Вот где кроется корень зла. Нужно предоставить право горцам: чеченцам, дагестанцам – всем кавказцам, самим устроить свою власть по-своему разумению и воле. Только в таком качестве они могут быть чьими-то друзьями и союзниками. На равных!

– Зачем мне наклоняться и поднимать камень, когда кто-то протягивает мне его?! – воскликнул Осман Губе.

– А затем, чтобы почувствовать тяжесть этого камня, заставить потрудиться тело, ощутить сам процесс, – тихо ответил Вара. – Человек имеет свойство и привычку легко относиться к тому, что легко дается. Я не хочу власти из чужих рук. Я хочу сам установить эту власть. Такую власть, которая будет отвечать интересам и чаяниям, если не всех чеченцев, то большинства народа.

– От ваших разговоров моя башка кругом идет, – выпалил Хасу. – Слишком умные вещи говорите. Советская власть, Сталин, Гитлер, горцы-морцы – сам шайтан ногу сломает. – Про жерой, про коней, на худой конец, хотелось бы услышать.

– Это наглядное свидетельство бесполезности наших дискуссий на политические темы, – заметил Вара. – Совсем другие вещи беспокоят людей. Они еще не готовы принять предлагаемые нами лозунги и идеи.

– Если будем ждать, пока они созреют, целой жизни не хватит. Поэтому мы должны перенять у более развитых народов их опыт и использовать его в своих целях. Я настоятельно рекомендовал бы тебе познакомиться с Хасаном Исраиловым. Он политически подкован, образовал партию «Кавказские орлы» и очень хорошо поставил агитационно-пропагандистскую работу среди населения. Его сторонники и последователи есть во всех районах республики, и они представляют большую силу. Немцы активно ему помогают…

– «Кавказские орлы», хм-м… Ты плохо слушал притчу про орла-молодца и рыбу-глыбу…

Их первая встреча закончилась ничем. Взаимные словесные выпады, колкости и политические тирады, столь же далекие от реальной жизни, сколь и небесспорные по своей сути, не принесли никакого удовлетворения Варе».

– А как там шелудивый пес Цака? – вспомнил Вара сельского голову.

– Совсем с цепи сорвался, – ответил Пайзулла. – На всех кидается. Поначалу он хвост поприжал. Но в последнее время снова свой собачий норов проявлять стал. Больше всех бедняге Аби достается…

– Значит, к двум предыдущим бедам Аби – длинному языку и водке – добавилась третья беда: Цакин сонталла 1, – с улыбкой заметил Вара.

– Плохо он кончит, плохо, – покачал головой Пайзулла. – На днях сам Бакаев его в райком вызывал. Судачат, что из кабинета он, как ошпаренный, выскочил…

 

И это вполне соответствовало действительности. Вместо приветствия секретарь райкома партии Бакаев Мухтар Алиевич встретил его с порога вопросом:

– Ты что думаешь в Советской власти дырка образовалась?!

– Какая… дырка? – промямлил порядком струхнувший Цака.

– В то время, когда доблестная красная Армия бьет на всех фронтах немецко-фашистскую гадину, ты, жирный кабан, в тылу мясом объедаешься, водкой запиваешь и под женскими юбками… дезертиров ищешь?! – пуще прежнего напустился на него партийный руководитель района.

– Это… это… ложь… На меня клевещут. Хотят убрать меня. Это дело рук моих завистников… пособников бандитов и абреков… которым я спуска не даю.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я спрашиваю тебя: почему беспробудно пьянствуешь? Почему по чужим бабам шастаешь?

– Врут… Клянусь Богом…

– Что-о-о?! – заорал секретарь райкомапартии.

– То есть… Лениным клянусь… Сталиным клянусь… Ни одной капли в рот не брал… Никого не трогал… Пальцем даже… – нес Цака, что попало на язык.

– Цыц! Закрой свой рот! Я знаю тебя как облупленного. Жаль, что я не послушался тогда товарища Сталина и не засадил тебя в тюрьму как врага народа.

– За что? Что я такого сделал?

– Не ведешь беспощадную борьбу с изменниками Родины, бандитами и дезертирами, которых на подконтрольной тебе территории развелось как вшей у нерадивой хозяйки. Где абрек Вара?! Ты же обещал мне его голову. Где Магомед Ясаев, который поднял руку на начальника райотдела НКВД?

– На фронте…

– Как на фронте? Почему на фронте?

– Ушел добровольцем. Я докладывал…

– Надо было сразу арестовать! Не дать ему уйти… от ответственности. Ты проморгал. А, может, специально отпустил, чтоб от наказания увести.

– Я отца родного…

Цака вдруг опомнился и закрыл рот.

– За отца хвалю, – неожиданно рявкнул секретарь райкома партии. – Правильно сделал. Это поступок настоящего коммуниста.

«Откуда он знает?!» – мелькнуло в голове Цаки. Холодный пот прошиб его.

– С учетом этого обстоятельства и некоторых твоих прежних заслуг я ограничусь на этот раз строгим выговором с занесением в учетную карточку, – сжалился Бакаев. – При первом же новом промахе с твоей стороны я буду настаивать на более строгих мерах в отношении тебя, вплоть до исключения из партии, снятии с занимаемой должности и… передачи дела в компетентные органы. Ясно тебе?!

Цаке настолько было ясно, что у него в глазах потемнело от услышанного. Исправление свое он решил начать… с подчиненных.

– Я был вызван в райком КПСС к товарищу Бакаеву и там получил сильный нагоняй. И все это из-за того, что вы не умеете работать, не проявляете бдительности и занимаетесь откровенным вредительством. Кругом идет война, Красная армия героически сражается, а вы здесь, в тылу, штаны протираете, чаи гоняете и по бабам бегаете. С этим надо кончать. Завтра же созовите сход граждан. Мы должны провести разъяснительную работу среди населения. Рассказать о том, что делают партия и правительство для нашей победы над немецко-фа-шиш-стски-ми ардангами.

Еще долго говорили на сходе про святой долг советских людей, про нерушимое единство народа и армии, про мудрую политику партии и правительства во главе с товарищем Сталиным, который один сидит в Кремле и умело руководит войсками. Если послушать Цаку и Аби, выходило, что это не немцы на Тереке стоят, а Красная армия вышла на берега Одера и вот-вот победным маршем двинется на Берлин.

Август 42-го года выдался для чеченцев жарким во всех отношениях. Беспощадно палило солнце, а дождя не было уже второй месяц. Война наложила свой отпечаток на жизнь сельчан. Хотя напрямую война не коснулась села, ее отголоски отчетливо доходили до них. Побывавший накануне в Грозном Хату, вернулся оттуда с худыми вестями. На подъездах к городу в срочном порядке рыли окопы и блиндажи, а также строили доты и дзоты. Жизнь в самом Грозном как бы замерла в тревожном ожидании чего-то очень страшного. Хату собственными глазами видел немецкие самолеты (даже успел кресты заметить на крыльях), которые вдруг появились в грозненском небе. Они издавали такой неприятный, режущий слух гул, что гехинец невольно закрыл уши. О дальнейших событиях Хату рассказывал так:

– Самолеты летели не очень высоко. Словно что-то выискивали. Потом от них отделились какие-то темные точки и полетели вниз. Не прошло и минуты, как совсем недалеко от Зеленого базара раздались взрывы. У меня земля под ногами задрожала. Тут же завыли сирены. Такой большой пожар возник на том месте, выше этажных домов. Люди бежали туда-сюда… Крики, шум… Я думал, живым домой не вернусь.

Бессилие – самый страшный враг сильного человека. Привыкший уповать на силу и через силу решать все свои жизненные вопросы болезненно переживает любой сбой в этой системе. А когда сила оказывается вообще неспособной снимать встающие перед ним проблемы, для него наступает конец света.

Выстрел Магомеда не просто сделал  Товбулатова калекой, а исковеркал ему судьбу. Только теперь Микаил понял, почему именно такое наказание придумал для него проклятый гехинец. Увидев из открытого окна, как к нему направляется Цака, словно подгоняемый кем-то невидимым, Микаил сморщился. Тот был ему крайне неприятен.

– Ассаламу алейкум! – с порога бодро поздоровался сельский голова.

– Ва алейкум салам! – сухо ответил Микаил, не приподнимаясь.

– У меня радостная весть! – расплылся гость в самодовольной улыбке.

– Говори.

– Магомеда убили!

Микаил подскочил. Первое чувство, которое охватило его – безграничное счастье, удовлетворение и торжество. И тут же мгновенно резкая перемена настроения.

– Ушел-таки от моего возмездия! – заскрежетал зубами так, что Цака невольно вздрогнул. Над головой Товбулатова взлетела рука, зажатая в кулак, и с треском опустилась на стол.

– Если существует тот свет, то и там я тебя все равно достану! Ты мне за все ответишь!

Цака тупо моргал глазами и не знал, куда себя деть. И черт его дернул к Товбулатову с этой новостью примчаться. Как будто в первый раз с ним сталкивается. Никогда не знаешь, что от него ожидать. Убили его смертельного врага – надо бы радоваться…

Цака был недалек от истины, когда заговорил о смерти Магомеда. Двое суток пролежал тот в окопе, засыпанный сверху землей. Без всяких признаков жизни. Немецкие самолеты налетели неожиданно. На низкой высоте, на бреющем полете они проносились над окопами, резко взмывали в небо и сбрасывали вниз бомбы. Это была бравада немецких летчиков, которые демонстрировали перед русской пехотой свою молодецкую удаль и неоспоримое превосходство.

Небо почернело от немецких самолетов. Они летели волна за волной и сбрасывали свой смертоносный груз на головы красноармейцев, вооруженных преимущественно стрелковым оружием: винтовками, реже автоматами и в исключительных случаях ручными пулеметами… Это все равно что рогатка против медведя.

Магомеду вообще не повезло с самого начала. Его определили в трудармию. В первый момент он даже не знал, что означает это слово – трудармия. Оказалось, что это совсем не то, что гехинец ожидал. Размышления Магомеда Ясаева были бесхитростные: на его страну напал враг, он – здоровый мужчина и его долг с оружием в руках защищать свою землю от чужеземных захватчиков.

Но вместо оружия вручили лопату. При этом приказали: будешь рыть окопы, траншеи, сооружать блиндажи там, куда укажет тебе твой командир.

В глазах Магомеда потемнело: что он – инвалид, трус или ненадежный человек, чтобы орудовать лопатой, когда вокруг идет война и все горит синим пламенем?! Обидно ему стало. Он даже пожалел, что записался добровольцем. Неужели они что-то прослышали о его дерзком поступке в отношении Товбулатова? – задавался он вопросом на первых порах. Но это маловероятно. По пути к месту назначения он такое видел! Огромные массы людей, военных и мирных жителей, перемещались во всех направлениях. В воздухе стояли крики, команды, плач и… мат. Вдали раздавались огромной мощи взрывы и автоматно-пулеметные очереди. По ночам небо в разных местах окрашивалось в красно-бурые цвета. Клубы дыма стелились над полями и верхушками деревьев. Время от времени налетали птицеподобные немецкие самолеты и бомбили в первую очередь железнодорожные станции и эшелоны по пути их следования… Такое там творилось.

Магомед знал, что их перебрасывают примерно под Ростов. Немцы рвутся на Кавказ. Южное направление – самое горячее, самое опасное. В душе он надеялся, что ему наконец выдадут оружие и тогда у него появится возможность показать себя в бою.

– Боец Ясаев, тебе что, нужно особое приглашение?! – визгливым голосом заорал на него командир.

– Не кричите, я не глухой! – стиснул зубы Магомед. – Я пришел сюда не ямы рыть, а воевать.

– Ты будешь делать то, что тебе приказывают!

– Не буду…

– Как это не будешь? Да я тебя под трибунал отдам! В штрафбате носом землю будешь копать да вшей кормить.

– Я к тебе в чернорабочие не нанимался, – отрезал Магомед, которому уже порядком надоела эта перепалка.

Они невзлюбили друг друга сразу. Кривоногий, с выступающим вперед, как арбуз, животом, со свинячьими глазами и визгливым, как у скандальной бабы, голосом командир взвода произвел на гехинца тягостное впечатление. «Находиться под началом такого борова – какое-то оскорбление», – сделал для себя заключение Магомед.

– Недисциплинированный, наглый, неотесанный горец, которому все нипочем, – дал определение командир вновь прибывшему бойцу.

– Кто по национальности? – не спросил, а рявкнул как-то Рохлин, остановившись напротив Ясаева в общем строю

– Чеченец! – с вызовом ответил боец.

– Я так и думал! – самодовольно сказал Рохлин. – Доводилось мне с вашим братом в разных местах встречаться. Спеси много, а пользы от вас – никакой… К порядку не приучены, в коллективе неуживчивы, нос задираете, одним словом, по волчьим законам живете.

– Лучше быть одиноким волком, чем трусливым зайцем среди остальных зайцев, – огрызнулся Магомед.

– Понятно, понятно, – со злостью прошипел Рохлин. – Я за твое воспитание возьмусь, я из тебя сделаю бойца – и для начала дам три наряда вне очереди…

С тех пор между Ясаевым и Рохлиным пошла личная вражда, которая с каждым днем набирала новые обороты.

Однажды на них вышла немецкая разведгруппа. Стоял жаркий сентябрьский день. Солнце пекло так, что казалось вот-вот мозги закипят. Они расположились недалеко от большой, как море, реки. Магомед и принял ее за море. Столько воды видеть ему раньше не приходилось. «Это батюшка Дон», – пояснили ему.

– Большой батюшка, – удивленно зацокал языком гехинец. К полудню они уже достаточно вгрызлись в землю и окопы с ходами сообщениями были почти готовы. К всеобщей радости бойцов командир Рохлин куда-то удалился, промямлив, что «его в штаб срочно вызывают». На  прощание бросил:

– Смотрите у меня… К моему приходу чтобы все закончим. Понятно?

– Понятно, товарищ командир, – взял под козырек младший лейтенант Бекетов.

Как только фигурка командира Рохлина скрылась между дальними холмами, последовала команда:

– Перекур, ребята!

Уставшие, изнывающие от жары бойцы с удовольствием приступили к выполнению приказа старшего по званию.

– На, кури, – протянул младший лейтенант папиросу «Беломорканал» рядовому Ясаеву.

– Нельзя. Харам, – отказался Магомед.

– Харам – это что? Расшифруй, пожалуйста, – почти по-дружески попросил Бекетов.

– Рас-шив-руй – это что? – не понял в свою очередь гехинец, который не шибко разбирался в премудростях русского языка. Но изъяснялся в целом довольно сносно.

– Расшифруй – это значит объясни, дай пояснение, – растолковал тот.

– А-а-а, – понял Магомед. – Харам – это значит запрет. По нашей вере курить запрещено.

– Почему? – не дошло до младшего лейтенанта.

– Потому что харам, – серьезно ответил Магомед.

– Ну-у-у, можно сказать, ты мне все объяснил, – ушел в сторону младший офицер, который хорошо знал про взрывной характер этого своевольного чеченца. Начистоту говоря, ему даже очень симпатичен этот рядовой Ясаев. Немногословный, если за дело берется, – обязательно до конца доведет, помочь надо – никогда не откажется, последним куском поделится, от трудностей не бегает. Только один у него недостаток – терпеть не может, когда им помыкают. Просто к нему особый подход нужен.

– Так ты из Чечено-Ингушетии будешь? – для поддержания разговора спросил Бекетов. – Наслышан, наслышан… Чернобровые, стройные, как лань, и свежие, как утренняя заря, красавицы…

– А ты откуда знаешь? – не то насторожился, не то искренне полюбопытствовал гехинец.

– Пушкина читал, Лермонтова, – улыбнулся тот.

– Читал – это мало… Их видеть надо…

– Вот ты и пригласи меня после войны, – обязательно приеду.

– Как дорогого гостя встретим. Барана зарежем. Ловзар устроим.

– Эх, хорошо бы, – размечтался младший лейтенант. – Когда все это закончится, – сделал он глубокую затяжку. И сам же себе ответил: – Думаю, что не скоро… На всех фронтах идут тяжелые бои. Под Сталинградом, как рассказывают очевидцы, земля горит, камни плавятся. Но наши там стоят насмерть. Не видать Гитлеру Сталинграда, как своих ушей. Верно говорю? Не пойдем мы в рабство под немчуру.

– Не пойдем, валлахIи, – подтвердил Магомед. – Только неправильно это, несправедливо, – перевел он тему. – Настоящие мужчины кровь проливают, за Родину сражаются, а я, как суслик, норы рою. Обидно мне, товарищ… младший лейтенант. Я воевать пришел. Что дома скажу? Меня же обсмеют… Медаль даже показать нету…

– Еще успеешь, рядовой Ясаев, – поспешил его успокоить Бекетов. – Мы тоже нужное дело делаем. Сколько жизней спасли наши окопы и траншеи красноармейцам, которые сдерживают натиск превосходящих сил противника?! Ты над этим задумывался?

– Нет, – честно признался рядовой Ясаев.

– А на сколько суток и недель задержали наступление врага на участках, где мы оборонительные сооружения построили? Это тоже надо учитывать! Думаешь, мне самому не хочется в атаку, туда, где жарко?!

– Там жарко – хорошо, здесь жарко – плохо, – по-своему растолковал упрямый чеченец. – Пойду искупаюсь… Уже неделю мое тело воды не видело.

– Разрешаю. Но будь осторожен. Дон-батюшка с виду тихий, а так буйный нрав имеет. Плавать-то умеешь?

– А я у самого берега…

– Ну давай.

Магомед по крутому спуску направился к реке. Бекетов на всякий случай держал его в поле своего зрения. Когда до реки осталось совсем ничего, в пойме неожиданно появились немцы, которые без особых мер предосторожности двигались прямо на рядового Ясаева. Хорошо, что его путь между кустарников пролег, а то немцы непременно заметили бы Магомеда.

Младшему лейтенанту стало не по себе. Подашь знак – это значит обнаружить себя и выдать своего. Не принять никаких мер – равносильно тому, что отправить товарища на верную смерть.

– И зачем я ему разрешил купаться? – сам себя упрекнул он. – Остался бы в окопе – и никаких проблем. Эх! – с досадой сжал он в руке пучок сухой травы.

Немцы шли не таясь, весело переговариваясь между собой. Накануне была воздушная разведка, и в радиусе пятидесяти километров не было зафиксировано ничего подозрительного. Два-три хутора, несколько человек на полях – и ни одного военного. Их послали, скорее всего, по привычке, по заведенному правилу: прежде чем вперед пойдут основные наступательные силы, следует разведать местность и установить наличие сил и средств обороняющейся стороны. Похоже, что советское командование бросило все свои боеспособные части на Сталинградское направление. Красные не ждут, что немцы одновременно пойдут и на Сталинград, и на Ростов, и на Грозный.

В последнюю секунду немецкая разведгруппа остановилась у реки. К большому счастью для Магомеда, они громко разговаривали между собой и заливались задорным смехом. Это его и спасло. Он затаился в кустарнике и начал внимательно наблюдать за фрицами. Заметивший эту картину, младший лейтенант Бекетов облегченно вздохнул и стал с нарастающим волнением следить из своего укрытия за дальнейшим развитием событий.

Немцев было пять человек. Вдруг четверо из них начали снимать с себя одежду, аккуратно укладывая ее на песок. Сверху клали оружие. Один с губной гармошкой остался на берегу, видимо, для охраны. Товарищи беззаботно плескались в воде и настойчиво приглашали его присоединиться к ним. Но тот отрицательно мотал головой и продолжал играть на губной гармошке.

Тут произошло то, чего никто не ожидал. Низко пригнувшись, Магомед снял с себя сапоги, развязал солдатский ремень, намотал его на кисть правой руки и, слившись с сухим травостоем, пополз вперед.

– Куда ты? – беззвучно спросил Бекетов, точно догадываясь, что задумал этот упрямый чеченец. Он успел уже предупредить остальных, и теперь все они во все глаза наблюдали за происходящим. Каждый переживал за своего товарища. Никто не знал, чем это все закончится.

Магомед полз, словно лев, подкрадывающийся к добыче. Четверо немцев по-прежнему плескались в воде, а пятый пребывал весь во власти мелодий.

Их разделяло всего метр-два. Немец сидел к нему спиной и ни о чем не догадывался. Магомед вдруг поднялся и достаточно громко издал:

– Эй!

Не успел фриц оглянуться, как к нему подскочил странно одетый незнакомец и со всего размаху нанес ему удар в челюсть. Бляшка солдатского ремня, помноженная на физическую силу удара нападавшего, не оставила никаких надежд немецкому солдату. Он как подкошенный свалился на песок. Губная гармошка отлетела далеко в сторону.

Рядовой Ясаев схватил автомат и, направив его на купающихся, крикнул на чеченском языке:

– Хьалайовла, хьакхарчий! Евли шу лийчина! 1

Немцы неохотно поплыли к берегу. Этот необычного вида громила, возникший из ниоткуда и орущий неизвестно что, действовал на них оцепляюще. Горящие глаза и играющий ствол автомата не оставлял никаких сомнений в серьезности его намерений.

Товарищи Магомеда, как муравьи, высыпали из окопов и во весь опор бросились вниз к реке. Впереди всех бежал младший лейтенант Бекетов. Чувства радости и гордости переполняли его. Подбежав, он обнял рядового Ясаева, оторвал его от земли, покрутил в воздухе и, поставив на место, вполне официально выпалил:

– Поздравляю вас, товарищ боец Ясаев, с боевым крещением и смелыми действиями против немецко-фашистских захватчиков!

История пленения безоружным солдатом сразу пятерых немцев, обрастая все новыми и новыми домыслами и подробностями, облетела все части и соединения, действующие на кавказском направлении. Магомед Ясаев, стараниями младшего лейтенанта, был представлен к медали «За отвагу». Похлопывая его по плечу, младший лейтенант заметил:

– Вот ты все переживал, «как без медали родным и близким на глаза покажусь»? Теперь ты можешь быть совершенно спокоен. Если и дальше так пойдет, то дело и до ордена дойдет. Так я говорю, товарищи?

– Так, истинно так, – подхватили однополчане.

И только один человек чувствовал себя чужим на этом празднике нелегкой солдатской жизни – подполковник Рохлин. Ему эта новость, выражаясь на окопном сленге, как серпом по одному месту. Ну не любил он этого необузданного чеченца – и точка!

Высота «Черный ворон» занимала господствующее положение на подступах к городу Батайск. Для наступающих немецких частей он непременно станет костью в горле. Поэтому командование соединения приняло решение укрепить эту высоту, превратив в неприступную крепость.

Здесь у Магомеда произошла встреча с теми, кого он меньше всего ожидал тут увидеть. Во-первых, он как-то нос к носу столкнулся с Мадой, с которым у них была давняя вражда. Мада от неожиданности выпустил из рук солдатский вещмешок, застыл на мгновение, как каменный, потом распростер объятья и крепко сжал односельчанина со словами:

– Тахна-тховса дуьйна цхьана дена вина ши ваша ву-кх вайшиъ, Дала мукъалахь! 2 Прощаю тебе все, если ты был передо мной в чем-нибудь виноват, и ты прости меня, если я был виноват перед тобой!

Растроганный до глубины души Магомед произнес:

– Пусть молоко моей матери превратится для меня в яд, если отныне в моей жизни будет друг роднее и ближе тебя!

Им не хватило целой ночи, чтобы наговориться, а утром их ждал еще один сюрприз: среди вновь прибывших оказался односельчанин Ади Умаров, политрук, орденоносец. Три гехинца словно в родном ауле очутились. Им было что вспомнить и о чем рассказать друг другу.

Мада прошел всю финскую. Стал старшим сержантом, имел много боевых наград. Не раз числился и среди погибших, и среди без вести пропавших (даже домой весточка полетела об этом). Но каждый раз чудом выживал. Подлечивал раны, приводил в порядок бумаги и снова уходил в бой.

– Хотите знать, что для меня было страшнее всего? – вопросительно посмотрел Мада на своих односельчан. – Самое страшное – это трескучие морозы, которые для южанина пострашнее, чем для черта святое писание. Плевок, не доходя до земли, замерзал. Выдали мне валенки, рукавицы, и командир перед строем спрашивает: «Теперь, товарищ боец, тебе не холодно, ничего не мерзнет?» – «Мерзнет, товарищ командир. Зуб на зуб не попадает». – «Что же это такое у тебя мерзнет?» – недоумевает тот. – «Язык во рту», – признаюсь я, и все смеются. – Вот такие дела.

– А я к водке никак не мог привыкнуть, – поделился своей «проблемой» Ади. – Тут все употребляют ее заместо воды.

– У меня тоже слабое место имеется, – в тон подхватил нить разговора Магомед. – Никак с табаком сдружиться не могу. Другие все дымят так, как будто лису из норы выкуривают.

– Интересно, как там у нас дома? – вздохнул Мада. – Считай, уже пять лет, как я скитаюсь по белу свету, а к родному очагу дорогу не найду. Кто из нас последним покинул село?

– Кажется, я, – откликнулся Магомед.

– Да, потому что я ушел в армию в 40-м, – задумчиво сказал Ади.

– Когда я уходил, Товсултан и все твои близкие были живы-здоровы, Мада, – начал вспоминать Магомед. – Твои родственники тоже пребывали в добром здравии, Ади.

Наступило молчание, которое было красноречивее всяких слов.

– Ну ладно, – заключил старший по возрасту Ади. – За полночь уже. Утром договорим то, что еще не успели.

Но не суждено было этому случиться. На рассвете на высоту «Черный ворон» пошли немецкие танки. Завязался бой, который разгорался с каждым часом.

Немецкие танки шли в шахматном порядке, и чем ближе они подходили, тем учащеннее бились в груди сердца защитников высоты. Мада сравнил их с черными буйволами, которые тоже имели привычку идти при опасности в лобовую. Из пушек впереди идущих машин стали раздаваться хлопки. Снаряды падали и рвались, не доходя до цели метров десять-пятнадцать. Младший лейтенант Бекетов охрипшим от волнения голосом отдавал команды:

– Не стрелять! Подпустить поближе! Без команды огонь не открывать! Ждать и не паниковать! Не так страшен черт, как его малюют! Верно, боец Ясаев?!

– Верно, хьан а, сан а десара 1, товарищ младший лейтенант, – задорно отвечал Ясаев.

Атака немцев застала трех гехинцев вместе. Возможно, днем их пути разошлись бы. Но странное стечение обстоятельств соединило их на небольшом пятачке земли, прозванном местными жителями, наверное, не без оснований, Черным вороном. Наконец, тягостное ожидание нарушила команда:

– Бронебойными по немецким танкам огонь!

И началось…

Снаряды падали спереди, сзади, по бокам – кругом. Земля дрожала и дыбилась, словно испуганный скакун. Взрывы, грохот, гарь, крепкий солдатский мат, едкий дым, проникающий в носовые глотки, глаза, крики о помощи – все это сливалось в мощное одноголосье и звучало как трагическая полифония боя.

Магомед и Мада находились рядом, чуть дальше – Ади. В пылу сражения Мада подбадривал своих односельчан:

– Доха ма дохалаш, кIентий! Котам хилла нахана хIоаш деш, бIешарахь вехачул, цхьана дийнахь нIаьна а лелла, валар гIолехь ду шуна! 2

В разные переделки попадал Магомед за свою службу в армии, но такого ада видеть ему не доводилось. Невозможно было голову высунуть из окопа. За танками пошла пехота и поливала позиции защитников высоты расплавленным свинцом. И как только бойцы умудрялись вести ответный огонь, одному Богу известно. Несмотря на ураганный натиск немцев, высота огрызалась с отчаянностью обреченных.

Снаряды ложились совсем рядом. Окопы и блиндажи, еще вчера служившие для бойцов спасительным укрытием, сейчас превратились в западню, в готовую могилу – оставалось лишь сверху засыпать землей. Замкнутое пространство в бою – верный спутник поражения. Физическая нагрузка плюс моральное давление на психику неизбежно ведет к панике. И некоторые бойцы не выдерживали. Выскакивали из окопов и, в помутнении разума, бежали куда глаза глядят. Они становились легкой добычей немецких автоматчиков.

– Ни шагу назад! За Родину! За Сталина! – охрипшим голосом кричал Ади Умаров.

И удивительное дело! После этих слов в рядах защитников прибавлялось уверенности и высота огрызалась с удвоенной энергией.

И вдруг все стихло. Над окопами и блиндажами установилась жуткая звенящая тишина. В первые доли секунд никто даже не сообразил, что это такое. Бойцы потихоньку начали высовывались из укрытий и перед ними открылась следующая картина.

В открытой местности на подступах к высоте без движения стояли подбитые немецкие танки. Всего их Магомед насчитал пять железных чудовищ. Из двух еще валил дым, а три застыли с перекошенными башнями. Там и тут валялись серые фигурки немецких солдат, предпринявших атаку на высоту. И все! Никаких признаков жизни вокруг!

Мада, отложив в сторону автомат и расстегивая воротник гимнастерки, негромко произнес:

– Не нравится мне все это…

– Немцы драпанули. Их атака захлебнулась. Больше вряд ли полезут, – оптимистически бросил Магомед.

– Тут что-то не так, – усомнился Ади. – Скорее всего, они авиацию вызвали. Тогда нам наверняка не устоять.

Не успел он сказать, как в небе показались темные точки. Немецкие самолеты летели как журавлиные клинья. Вскоре до слуха донесся режущий слух рокот. Младший лейтенант Бекетов, руководивший обороной высоты, вытирая пот с лица и не отрываясь от неба, громко и коротко скомандовал:

– Приготовьсь!

Он уже свыкся с тем, что все заботы о подразделении легли на него. Фактический командир подполковник Рохлин обладал особым нюхом – чувствовать опасность. Взяв на себя ведение всех хозяйственных дел, подполковник Рохлин доверил все другие вопросы младшему лейтенанту Бекетову. Тот закончил военно-артиллерийское училище перед самой войной. Практику военных действий ему пришлось пройти не на полигонах и учебных центрах, а в настоящих сражениях. Под Ржевом они попали в окружение. Невозможно было словами передать то, что там творилось. Младшему лейтенанту все происходящее порой казалось происходившим не наяву, а в страшном сне. В огненном котле, куда их загнали немцы, люди гибли, как животные на скотобойне. Санитары не успевали обрабатывать раненых. Фрицы наступали отовсюду. Применяли авиацию, танки, артиллерию, пехоту, все виды войск, кроме флота. Он не помнил, как его ранило. Яркая вспышка перед глазами и острая боль, пронзившая все тело, дальше – падение в бездну, невесомость и полный провал в небытие.

Очнулся на больничной койке. Подвигал руками, ногами, вроде все на месте. Только мрак кругом. Осколки попали ему в лобовую часть, задели органы зрения, но, слава Богу, черепно-мозговая рана оказалась средней тяжести и молодой лейтенантик мог вполне рассчитывать на полное выздоровление за вычетом… Да, без очков обходиться ему теперь никак невозможно. И последствия контузии долго о себе будут давать знать. Короче, комиссовали его.

Вернулся Бекетов в родной город Шахты. Со второго же дня в местный военкомат ходил, как на работу. Этот долговязый, светловолосый, интеллигентного вида молодой человек в очках прожжужал здесь все уши. Каждый раз повторял одно и то же:

– Прошу отправить меня на фронт.

Стандартный ответ:

– Для строевой Вы не годитесь.

На второй месяц «осады» работники комиссариата «сдались» и направили младшего лейтенанта Бекетова для прохождения дальнейшей службы в трудармии.

Штаб трудармии находился за городом в большом двухэтажном доме с колоннами и широкой лестницей. До войны здесь находился санаторий для шахтеров «Ударник».

Младший лейтенант Бекетов прибыл туда с предписанием ни свет ни заря. Во дворе одиноко возился дед, который, видимо, очень соскучился по разговору.

– Откуда будешь, служивый? – обратился к Бекетову дед, оторвавшись от своего занятия (подметал дорожку).

– Воевал под Москвой, – не без гордости ответил младший лейтенант. – Был ранен… Вот теперь в трудармию определили… – последние слова произнес с нескрываемым сожалением.

– Под Москвой, говорит, воевал, – оживился дед. – Всыпали там фрицу али как?

– Всыпали, дед, да так всыпали, что у немца пятки сверкали, когда удирал.

– Вот Гитлер Москву получит, – дед сделал комбинацию из трех пальцев и потряс в воздухе.

– Так точно!

– В 14-м в Австро-Венгрии мы порядком намяли бока германцу, – ударился дед в воспоминания. – Про «железную дивизию» германскую слыхивал?

– Как не слыхать… То есть, читал.

– Про генерала Брусилова тоже, небось, знаешь?

– Так точно!

– Ну вот… Служил я тогда в штабе генерала Брусилова, – дед совсем размяк. – Эх, было время! Кругом война, досыта не наешься, вдоволь не отоспишься, а вспоминаешь эти годы с удовольствием. Наверное, потому что молодой был… Как ты сейчас. Да ладно… Присаживайся, служивый, на скамеечку. Начальство у нас любит задерживаться. За разговором и время скоротаем. На чем это я остановился?

– Как в штабе генерала Брусилова служил…

– Так вот. Шибко нам их «железная дивизия» докучала. Созвал Брусилов совещание и поставил вопрос прямо: «Кто возьмет на себя задачу разгромить немецкую «железную дивизию»?» Все молчат, словно воды в рот набрали. И тогда встает командир чеченского подразделения «Дикой дивизии» и твердо заявляет: «Я возьмусь за выполнение этой задачи!». И что ты думаешь?! – в глазах деда появился огонек. – Не прошло и месяца, от хваленой германской «железной дивизии» остались рожки да ножки. Нагнали наши чеченцы на них такой страх, что немцы бежали, бросая оружие и другое снаряжение, едва услышав, что на них дикие горцы идут. А они, чеченцы, и впрямь ужасную картину представляли в бою. Одеты в диковинную одежду, на головах – папахи, в руках шашки наголо, полы черкесок на скаку, как крылья разлетаются, кони под ними – горячие, резвые, словно ветер в поле, и в довершение ко всему – обнаженные кинжалы в зубах. Тут любой в штаны наложит… К тому же впереди чеченцев «слава» бежит – «отчаянные головорезы», «жалости никакой не знают», «человеческое мясо едят», «зубы у них не зубы, а клыки, торчащие изо рта по обеим сторонам…». Секрет же был в том, – хитро подмигнул дед, – что чеченцы, прежде чем идти в атаку, в зубы дедовские кинжалы засовывали, ибо шашки в бою часто ломались. Чтобы не терять время, они тут же хватались за кинжалы и продолжали наносить молниеносные удары по врагу. Такие вот времена были, – замолк дед, блаженно закатив глаза.

– Не сомневайся, дед, и нынче немцы уйдут отсюда не солоно хлебавши.

– Били мы немца всегда и всюду, а он, как черт, все на рожон лезет и лезет, – сокрушался дед. – Пора бы за ум взяться, прыть свою умерить, ан нет, опять попер. Дома ему не сидится. Все на чужое глаза пялит… Супостат… такой-сякой.

– Ничего, дед, мы ему рога пообломаем.

Бекетов с беспокойством взглянул на часы.

– Да ты не переживай, – вставил дед. – Скоро подойдут. Слух идет, мол, немец на юг повернул. Совсем близко от нас… Так что начальству дрыхнуть нонче не с руки.

Младший лейтенант залюбовался зданием санатория. Его выразительный взгляд не ускользнул от разговорчивого деда.

– Да, – важно молвил дед. – Умели раньше строить, умели, что не говори. Тута до революции имение графа Бекетова-Кубанского было. Генерал у самого царя на службе состоял. Слыхивал от старожилов, что из низов граф-то был… Да за старание свое и храбрость высоко взлетел… И что? Человека давно на белом свете нет, а дом стоит. Какой отсюда вывод напрашивается?

– Какой? – не понял Бекетов, которого вдруг охватили странные чувства. Старая пожелтевшая фотография, изображение генерала, подпись… Совершенно необъяснимая реакция отца, когда тот увидел, как он, мальчишкой,  разглядывал старый семейный альбом, тщательно скрываемый даже от него… И вот снова – граф Бекетов-Кубанский… Бекетов, Бекетов – носилось в голове младшего лейтенанта. Однофамилец? А может и совсем даже не однофамилец, а родственник… С самого детства в их семье витал дух какой-то загадочности, атмосфера замалчивания и осторожности. Будто чего-то боялись, не хотели огласки.

– А вывод такой, – между тем философствовал дед. – После себя надо оставлять добрые дела. А богатство, дворцы и чины – все бренно. Хотя мальчишкой от стариков слышал, что граф-то этот из здешних был, хлебом-солью отличался и бедным помогал. Царство ему небесное! – дед перекрестился и, спохватившись, оглянулся вокруг.

Получив новое назначение, младший лейтенант Бекетов, немедля направился туда. Весь день он пребывал в необычном состоянии. Знакомство с командиром батальона подполковником Рохлиным только черными красками сгустило его настроение. Тот сразу произвел на него отталкивающее впечатление. Видом своим и манерой общения.

– Так-так, – постукивая пальцами по столу, небрежно разглядывая документы, произнес подполковник с издевкой в голосе. – Значит, вместе будем лямку тянуть, иными словами, землю носом пахать. Такая нам доля выпала. Или вы рассчитывали в тенечке отлежаться да на теплом местечке жирку нагулять?

Он смерил младшего лейтенанта с ног до головы и тем самым как бы намекал на его худобу.

– Никак нет, товарищ подполковник, прибыл для дальнейшего прохождения службы согласно приказу вышестоящего начальства, – отчеканил Бекетов. – Мое дело идти туда, куда Родина прикажет.

Рохлин повел густыми бровями вверх и процедил сквозь зубы:

– Хвалю за дисциплинированность, исполнительность и высокую сознательность…

– Разрешите приступить к несению службы.

– Приступайте! Будете командовать второй ротой. И смотрите у меня, порядок чтоб был… Вторую роту у нас за глаза абреческой называют. Большинство там чечены… Хлебнете Вы с ними еще…

/Продолжение следует./