Национальный художественный менталитет и русскоязычная литература Чечни

Facebook
Google+
http://www.nana-journal.ru/%d0%bd%d0%b0%d1%86%d0%b8%d0%be%d0%bd%d0%b0%d0%bb%d1%8c%d0%bd%d1%8b%d0%b9-%d1%85%d1%83%d0%b4%d0%be%d0%b6%d0%b5%d1%81%d1%82%d0%b2%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b9-%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d1%82%d0%b0%d0%bb%d0%b8/
Twitter

печать
Лема Ибрагимов

 

События последних лет – как в Чеченской Республике, так и во всей России и за ее пределами – позволили по-новому взглянуть на многие явления национального литературного процесса. В данном аспекте немалый интерес вызывает художественная литература, созданная чеченскими писателями на русском языке. Можно с уверенностью сказать, что 90 %  процентов культурной, научной информации и продукции Чечни создается на основе и посредством русского языка. В литературном процессе вопросы, связанные с языком, однозначно далеко не простые. Но ясно одно: нельзя не учитывать всего того, что достигнуто всем народом в области духовной культуры на каком бы языке /литература/, какими бы красками и звуками /живопись и музыка/, из какого материала  /ваяние и зодчество/  и где бы /в России ли, Турции, Сирии и т. д./ она ни создавалась. Общеизвестно, что проблема литературного языка стоит не только перед малочисленными народами России. Даже некоторые крупные писатели больших этносов Азии, Африки, Латинской Америки предпочитают писать на языке большого распространения. Основной  причиной узости ареала распространения некоторых восточных языков в современном мире является тот факт, что почти все мировые языки нашего времени сосредоточены в Европе и США /английский, французский, немецкий, испанский, русский/. Ни один из восточных языков в современную эпоху не стал мировым литературным языком, хотя литературные традиции Востока /Китай, Индия, Япония, Египет/ имеют тысячелетнюю историю развития. Сильные в экономическом и политическом отношении страны диктуют и литературную моду. Отсюда и  истоки «евроцентризма».

Общеизвестно, что в языке любого народа наличествует лексика, свидетельствующая об экономических и политических связях его с другими народами. В чеченском языке обнаружено немало заимствований из тюркских, персидского и арабского языков. Это, в основном, религиозная терминология, духовная лексика. Чеченская антропонимика /ономастика/, топонимия предоставляют много ценного материала не только для изучения чеченского языка, но и для раскрытия многих неясных моментов в далеком прошлом народа, его этнографии и быта. Этимологический анализ чеченской лексики дает ценный исторический материал для обнаружения многочисленных примеров проникновения  элементов материальной и духовной культуры на территорию современной Чеченской Республики из государств древности – Ассирии, Вавилона, Урарту, Египта, Древней Греции, Рима, Древней Албании, Грузии, России. Значительный процент современных чеченских имен представляет собой мусульманские имена, прежде всего арабского, древнееврейского, тюркского, иранского происхождения.

В именах отражаются прошлое и настоящее народа, его исторические и экономические связи с другими народами, культура, надежды и чаяния, его мировоззрение. На территории Чечни зарегистрированы десятки топонимов, обозначающих культовые места, которые могут пролить свет на многие неясные моменты в истории религиозных верований чеченского народа: Иштар, Гор, Изида, Сет – из Древнего Египта; Эссен, Саддукеи, Фарисеи – из Вавилона, Иудеи; Тишоли – из Урарту; Гермес, Дика, Астрея – из Древней Греции; Молох, Хорса – из Древней Руси.

Историко-лингвистический анализ словаря чеченского языка выявляет в нем несколько пластов заимствованной лексики. Одним из значительных является арабо-персидский пласт лексики [1].

Арабы еще в 13 веке распространили исламскую религию в Дагестане и среди тюркоязычных народов Северного Кавказа. Позже арабские миссионеры проникают и в Чечню.  К концу 19 века  здесь возникает целый институт мусульманских школ, ведется деловая переписка на арабском языке, пишутся сочинения религиозного и светского характера, изучаются арабская /суфийская/ философия, литература, география, астрономия и математика.

Кавказская война /со второй половины 19 века/ положила начало интенсивной миграции населения Чечни в Турцию, в арабские страны, которая продолжалась вплоть до Октябрьской революции. В культуре Турции переплелись традиции разных культур Запада и Востока. Истоки некоторых из них берут свое начало на Кавказе. О численности переселенцев с Кавказа в науке нет единого мнения. Турецкая статистика и в наши дни не может дать верной картины национального состава населения страны. По ее оценке, в Турции живет около 2-х миллионов выходцев с Кавказа (в их числе – и чеченцы). Эмигранты с Кавказа выдвинули из своих рядов выдающихся музыкантов, художников, писателей, военачальников, политических деятелей, которые верой и правдой служили культуре, общественной и политической жизни тех стран, в которых они оказались волею судьбы.

В дореволюционный период в Чечне образовалась значительная прослойка людей, на хорошем уровне владевших арабским языком, пишущих и вступавших в дискуссии на нем. Отдельные ученые-арабисты имели солидные личные библиотеки с довольно разнообразной литературой, в которых можно было встретить, наряду с современной арабской литературой, номера газет и журналов, выписываемых с Арабского Востока. Особенно высока была роль арабского языка в период Кавказской войны [2]. Заслуживают внимания ученых-арабистов и такие труды того времени, как перевод с арабского языка на русский «Хроники Мухаммеда ал-Карахи» (о дагестанских войнах в период Шамиля), «Блеск дагестанских сабель», переведенный чеченцем Сапи из аула Энгеной [3].

С приходом к власти большевиков в Чечне началась тотальная духовная переориентация  чеченского общества на социалистическую систему ценностей и на русскую духовную культуру. Начиная с конца 20-х годов и вплоть до 90-х годов 20-го столетия апологеты социализма настойчиво – изустно и печатно – утверждали, что чеченцы получили письменность только после Великой Октябрьской социалистической революции и благодаря  только советской власти. Сведущие люди знали, что это совсем не так. Фактическим подтверждением тому служит недавняя находка 15 книг на чеченском языке /на арабской графической основе/, изданных до Октябрьской революции. «Эти 15 книг не являются завершением, – говорит  ученый-фольклорист Исмаил Мунаев, – это только начало… Нас в Дагестан к коллегам привели поиски рукописей, жайнов, которые были вывезены с территории нашей республики после депортации чеченцев в 44-м году. Они отнеслись к нам с пониманием и разыскали эти ценнейшие книги… Например, Амирхан Исаев подготовил фундаментальное исследование о просветителях Дагестана, о первопечатнике  Магомирзе Мавраеве. Он же, А. Исаев, опубликовал каталог книг и публикаций на языках народов Дагестана – плод 20-летней работы. Ему удалось найти и 15 дореволюционных изданий на чеченском языке.

…Поиски продолжаются. У нас есть сведения, что некоторые рукопис жайны попали в частные коллекции. В Ленинской библиотеке Санкт-Петербурга довольно-таки большое количество арабоязычной литературы, среди которой, уверен, есть и чеченские произведения. И мы принимаем всевозможные меры, чтобы расширить круг неизвестных имен»… [4].  Ниже мы приводим список этих книг, любезно предоставленный нам И. Мунаевым. Данные расположены в нем в следующем порядке: первоисточник; выходные данные на русском языке; перевод на чеченский язык; издатель-переводчик.

1. Китаб руб ал-ибада мин ал-фикх би-лисан чачан. Шар1ан бакъо Темир-Хан-Шура. Типография М. Мавраева, 1908. – 39 с. Абдаррахим из Ауха.

2. Манасик би-лисан чачан. Хьаьждарх лаьцна. Темир-Хан-Шура. 1908. –16 с. Хьасан из Анаши.

3. Тарджамат ал-иман ва-л-ислам билисан чачан. Бусалба динах лаьцна. Петровская тип. А.М. Михайлова. 1908. – 16 с. Хьасанхан.

4. Тарджамат ал-мухтасар Бусалба динан хьалхара хьесапаш. Темир-Хан-Шура. 1908 – 46 с.           Мухаммад, сын Абдалазиза из Хаджалмахи; Абдаррахим из Ауха.

5. Иршад ал-авам ила ма рифат шар ал-ислам. Исламан бакъонаш Темир-Хан-Шура. 1910. – 48 с. Имран сын Сухайба из Шали.

6. Китаб ал-амсила ал-мухталифа Хандешан легарш               Темир-Хан-Шура. 1911. – 32 с. Шихабудин, сын Салиха из Баммата.

7. Манзумат Г1умкийн маттера нохчийн матте даьхна назманаш, Муххьамада ша даьхна назманаш. Петровская тип. А.М. Михайлова. 1911. – 22 с. Мухьамад, сын Габарти из Кучуки Мичигиши

8. Тарджама макалат аш-шайх хаджи Кунта ал Мичигиши Кунта-хьаьжин хьехамаш. Петровская тип. А.М. Михайлова. 1911. – 31 с. Агамирза, сын Шуайиба.

9. Тарджамат мухтасар ва-ма рифат ал-ислам ва йа ибну Адам 1аьрбийн элпашца нохчийн меттан аьзнаш билгалдаьхна мужалтана т1ехь. Темир-Хан-Шура. 1911. – 32 с. Имран, сын Сухайба из Шали.

10. Хадийат чачан фи маса ил ал-иман.             Нохчашна иманах лаьцна Петровская тип. А.М. Михайлова. 1911. – 32 с. Шихабудин, сын Шуайиба из Баммата из Дагестана.

11. Хадийат ас сибйан би-лисан чачан               Бусалба наха бийца безачу нахах Темир-Хан-Шура. 1914. – 31 с. Яхьйа, сын Битиши из Большой Атаги.

12. Китаб ал-амсила Хандешан легарш. Темир-Хан-Шура. 1915. – 32 с. Шихабудин, сын Салиха из Баммата

13. Тарджамат мухтасар ва-ма рифат ал-ислам ва йа ибну. Адам 1аьрбийн элпашца Нохчийн меттан аьзнаш билгалдаьхна мужалтана т1ехь. Темир-Хан-Шура. 1915. – 32 с. Имран, сын Сухайба из Шали.

14. Тасхил ат-та аллум ва-т-та лим Абат Темир-Хан-Шура. 1916. – 28 с. Байбулат, сын Атава из Атаги.

15. Иршад ал-авам ила ма рифат шар ал-ислам. Исламан бакъонаш 2-е изд.Темир-Хан-Шура. 1917. – 48 с. Имран, сын Сухайба из Шали.

Русская же литература занялась художественным решением кавказских проблем еще в начале 19-го века. Сочинения Бестужева-Марлинского /повести «Аммалат-Бек», «Мулла-Нур»/; Пушкина /поэмы «Кавказский пленник», «Галуб» / «Тазит»/; кавказский цикл стихов/; Полежаева /поэмы «Эрпели», «Чир-Юрт»/; Лермонтова /поэмы «Измаил-Бей», «Мцыри», роман «Герой нашего времени», стихотворения «Казачья колыбельная», «Валерик»/, Л. Толстого /рассказы «Набег», «Рубка леса», «Записки маркёра», повести «Казаки», «Хаджи-Мурат»/ – вот далеко неполный список произведений русских писателей 19-го века, эстетические и просвещенческие  воззрения которых серьезно пошатнули устоявшееся мнение русского обывателя о горских народах как о племенах, живущих только разбоем, набегами, войнами, которых «невозможно цивилизовать», так как они якобы не способны к мирной и культурной жизни. До появления упомянутых произведений Кавказ для русского читателя был всего лишь географическим понятием. Х.В. Туркаев в своей монографии «Исторические судьбы литератур чеченцев и ингушей» цитирует любопытный документ, характеризующий внутренний мир горца.

«В натуре горца много ума и чувства, много мужества и силы характера… Но оторванный от своего мира и воспитанный в мире европейском,  горец представляет нам человека способного, энергического, с умом и чувством… Почему так долго держались против нас чеченцы, терпели и голод, и крайнюю нужду, умирали и посылали детей на смерть? Нам кажется, не из одной покорности Шамилю и его проповедникам, не из слепой ненависти к гяурам, не из жажды грабежа, как думают многие, нет, из желания независимости, по естественному убеждению народа, отстаивающего свою свободу, из чести и славы» [5].

Нам незачем идеализировать русско-чеченские взаимоотношения. Будем трезво оценивать их, беря пример с М. Лермонтова,  Л. Толстого,  А. Солженицына. Они так хорошо знали и понимали Россию! Они так любили Россию и Чечню, что не побоялись сказать правду и о России, и о Чечне.

Русскоязычные чеченские писатели-просветители, начиная от Йова и Ивана Цискаровых, стоявших у самых истоков нахской филологии и русскоязычной чеченской литературы, Умалта Лаудаева, Таштемира Эльдарханова и др., в отличие от русских и нерусских писателей, разрабатывающих тему покоряемой и покоренной Чечни, по тематике, идейным запросам времени, по духу, по степени проникновения в мир народной жизни  очень близки к чеченской действительности. У них мы находим темы, сюжеты, изобразительно-выразительные средства, взятые из живого фольклора чеченцев.

Так, сюжет героико-исторической чеченской песни «Илли об Али, сыне Умара» послужил основой для создания Иваном Цискаровым блестящего художественного произведения – легенды-рассказа «Лозы любви» [5] на широко распространенную в мировой литературе тему двух влюбленных /«Лейли и Меджнун», «Тахир и Зухра», «Тристан и Изольда»/. Это предание о чистой и светлой любви юноши Омар-Али и девушки Газело, которые отчаянно борются с трудностями, вставшими на пути их светлого чувства.  Омар-Али и Газело – дети гор, не ведающие хитрости и лжи. Поэтому они легко становятся жертвами коварных и жестоких людей. На фоне великолепной кавказской природы разыгрывается драма, приведшая к гибели двух влюбленных божьих созданий. Их хоронят на противоположных друг от друга склонах оврага. С течением времени над их могилами вырастают виноградные лозы, они сплетаются между собой, символизируя продолжение их любви, продолжение и неизбывность самой жизни на земле.

В «Записках о Тушетии»  раскрылись обширные познания Ивана Цискарова в области истории, этнографии, фольклора и верований тушин. В этом очерке автор знакомит читателя с исторически достоверными сведениями о жизни своего народа, дает характеристику его психологии. Красочность, сочность языка очерка превращает его в художественное произведение, героем которого является сам народ.  «Хорошее знание быта и нравов, образа жизни и характера тушин позволили автору проникнуть в их психологию, побудить у читателя интерес к их укладу, нарисовать образ типичного представителя этой народности, остановиться на анализе жизни тушин» [7].

Умалт Лаудаев /ок. 1830 – конец 80-х гг. 19 века/ своими публикациями фольклорных материалов, историко-этнографическими очерками внес серьезный вклад в развитие просветительского движения в Чечне. Родился и вырос У. Лаудаев в ауле Ног1амирза-юрт, основанном на Тереке его предками. В 40-х годах учился  в Петербургском кадетском корпусе, по окончании которого был  направлен в действующую армию на Кавказ. Долгие годы служил в русской армии за пределами Чечни. В чине ротмистра вышел в отставку и поселился в родном ауле. Главный труд У. Лаудаева – историко-этнографическая работа  «Чеченское племя», написанная просветителем в тот период, когда царское правительство, упоенное победами в Кавказской войне,  всячески пыталось идеологически обосновать и морально оправдать бесчеловечное обращение с мирным и беззащитным населением, которое характеризуется якобы прирожденной жестокостью и кровожадностью. Это была иезуитски продуманная государственная концепция, идеологически оправдывающая геноцид русского самодержавия в отношении горцев Северного Кавказа, в первую очередь – чеченцев. У. Лаудаев ставил перед собой цель – дать широкому кругу российских читателей верные сведения о чеченцах. И с этой задачей он справился блестяще. В работе «Чеченское племя» видна озабоченность автора судьбой своего народа, стремление дать объективное представление о лучших сторонах его характера, рассеять тем самым предвзятые суждения о нем. В предисловии к  очерку читаем: «Из чеченцев я первый пишу на русском языке о моей родине, еще так мало известной» [8].

Анализ творчества чеченских просветителей 60 – 80-х годов 19 века показывает, что изменения в общественно-политической жизни Чечни придавали новый импульс и развитию самосознания народа. Передовая интеллигенция Чечни во весь голос заговорила о назревших проблемах чеченского общества. Ее представителям небезразличны были настоящее и будущее народа, уровень его национального самосознания. Одна из главных тем их публицистических статей – обличение царизма, преимущественно – в лице местной царской администрации. В начале 20 века усилилось классовое размежевание населения Чечни. В этот период из числа чеченцев выдвинулась целая плеяда талантливых публицистов: Т. Эльдарханов, братья А. и И. Мутушевы, Т. Чермоев, братья Д., З. и А. Шериповы, И. Саракаев.

Одним из ярких чеченских просветителей был Таштемир Эльдарханов /1870-1934/. Учился в грозненской школе, затем – во владикавказском ремесленном училище. В 1889 году поступил в Тифлисский учительский институт. По окончании которого работал преподавателем. Уже в годы учебы в институте Т. Эльдарханов начал изучать историю, этнографию и фольклор чеченского народа. В 1911 году в Тифлисе издал «Чеченский букварь». В 1906 – 1907 годах Т. Эльдарханов избирался членом 1-й и 2-й Государственной Думы от чеченцев, ингушей, кабардинцев, осетин и кумыков. Думская трибуна была использована им для разоблачения преступной политики царизма в отношении туземного населения Северного Кавказа. Выступления Т. Эльдарханова в Государственной Думе свидетельствуют о его умении глубоко анализировать социальную и политическую обстановку своего времени. Темы его выступлений всегда касались насущных проблем кавказских народов [9]. В его мировоззрении  и общественной деятельности сконцентрировались и приобрели новую форму и стилистическое выражение идейные и эстетические поиски чеченских просветителей Ивана и Йова Цискаровых, Умалта Лаудаева. После роспуска 2-й Государственной Думы Т. Эльдарханов возвращается в Грозный, но власти запрещают ему преподавать в школах Чечни, и он уезжает в Баку, где работает в области народного просвещения до 1917 года. В годы революции и гражданской войны Лаудаев принимает активное участие в борьбе с белогвардейцами. В эти годы он был избран председателем Гойтинского революционного народного совета. По окончании Гражданской войны на Северном Кавказе был председателем ревкома Чечни, а с августа 1920 года –возглавлял Чеченский областной исполком. Лаудаев – делегат ряда всероссийских съездов Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов, член ЦИКа Союза ССР ряда созывов. В 1925 году был смещен со своего поста и переведен в Ростов-на-Дону, где руководил работой Национального совета при крайисполкоме.  В 1929 году переехал в г. Грозный, где занимал ответственный пост в «Грознефти». Умер 14 ноября 1934 года.

Братья Ахметхан и Исмаил Мутушевы родились в семье офицера царской армии. Первые публикации Ахметхана Мутушева, чья журналистская и публицистическая деятельность приходится на конец 19-го-начало 20, отличались верным анализом общественной жизни. Той же остротой, глубоким и проникновением в жизнь чеченских крестьян характеризуются статьи и очерки Исмаила Мутушева, брата А. Мутушева, который, как и просветители 60 – 80-х гг. 19 в., начал свою литературную деятельность с публикации материалов по чеченскому фольклору.  В дальнейшем и до конца жизни предметом его заботы, основной темой публицистических статей была тема просвещения народа, приобщения его к общему цивилизационному процессу.

Остротой постановки вопросов социального положения трудовой Чечни отличается и  работа Ибрагим-бека Саракаева «По трущобам Чечни» [10].

Родился И. Саракаев в 1883 году в крепости Ведено. Окончив реальное училище во Владикавказе, в 1902 году он уезжает в Тифлис, где и начинает свою литературную и журналистскую деятельность. Работает в журнале «Кавказ».  В 1907 году Саракаев И. переезжает во Владикавказ и работает в газете «Терек», одновременно сотрудничая и  в таких изданиях, как « Терский край»,  «Терская жизнь» и т. д. Только в 1911 – 1914 годах  он опубликовал в этих изданиях более тридцати своих материалов, посвященных национальным и земельным вопросам. В эти же годы публиковались и его рассказы, в частности, «Суд предков» /Владикавказ, 1912/, а также историко-философские исследования «Мюридизм», 1912/, художественно-документальные работы/ «По трущобам Чечни», Владикавказ, 1913 [11]; «Чечня и пленение Шамиля», 1914/.

Рассказ «Суд предков»  подтверждает нашу мысль, о том  что русскоязычные чеченские писатели по тематике, духу и степени проникновения в мир народной жизни гораздо более выразительны, чем иноязычные авторы, писавшие о Кавказе, о племенах, его населявших.

Коротко о сюжете произведения. На дальней горной кошаре живет пастух Дуба с женой и двумя детьми. Кончились съестные припасы,  и Дуба утром отправился в аул, чтобы пополнить их. К вечеру разыгралась метель. Стемнело. Жена Дубы, накормив детей, прилегла. Стук в ворота. Уверенная, что вернулся муж, она отворила их, а там – незнакомый человек. Хотя мужа не было дома, по древнему закону горского гостеприимства, женщина впустила и накормила путника. Постелила постель. Гость захотел больше и дальше. Вырвавшись из рук негодяя, женщина, забаррикадировалась. В дикой ярости насильник стал убивать детей, но жена Дубы не уступила: личная честь в горах дороже детей и родственников. [12] Ей удалось убить непрошеного гостя. Вернувшийся к утру Дуба увидел страшную картину: убитых детей, мертвого преступника, измученную и истерзанную жену…

«Весть о неслыханном злодеянии раскатистым эхом прокатилась по всей Чечне и вызвала ропот негодования.

– Адат проклятия! Адат проклятия! – слышалось отовсюду. Около мечети одного из аулов седой старик, обращаясь к народу, спросил:

– Братья! Вы требуете проклятия?

– Требуем! – Был многотысячный ответ…

– Зовут его как?

– Хамзатхан.

Тогда старик поднялся на паперть мечети и произнес:

– Да будет проклят навеки веков адам-иблис /человек-демон/ по имени Хамзатхан, превративший священное гостеприимство в пир дьявола.

– Амин! Амин!..

Около него раздались выстрелы   проклятия, и с быстротой молнии передаваясь из аула в аул, затрещали всюду. Человеческие голоса, вой собак, треск выстрелов слились в один общий гул. Он наполнил вечерние сумерки и висел над Чечней до поздней ночи.

Так проклинали люди абрека Хамзатхана» [13].

Саракаев был участником Первой мировой войны. За мужество и отвагу, проявленные в боях на юго-западном направлении был произведен в офицеры, дослужился до чина подполковника. Умер в 1934 году.

Известный борец за народное счастье, герой Гражданской войны Асланбек Шерипов был в числе первых, кто сделал попытку соединить художественные  традиции европейских и чеченского народов. Его статьи и речи яркое свидетельство разносторонности дарования и деятельности этой незаурядной личности. Родился Асланбек Шерипов 30 сентября 1897 года в горном чеченском селении Сержень-юрт, в довольно состоятельной и образованной семье царского офицера Джемалдина Шерипова. В 1909 году был определен в Полтавский кадетский корпус, где обучались дети офицеров, готовившиеся к поступлению в офицерские школы. Здесь он хорошо изучил историю, географию, языки – русский, немецкий, французский. В 1915 году Асланбек переводится в Грозненское реальное училище. Общественную деятельность начал в 1917 году. После II-го съезда народов Терека, который провозгласил советскую власть в регионе, Асланбек проводит огромную работу по ее установлению в Чечне. В 1918 году становится членом Терского народного Совета, комиссаром по национальным делам Терской республики, организатором и командующим чеченской Красной Армией. Еще в годы учебы в кадетском корпусе Асланбек понял  важность художественного слова как средства духовного пробуждения народа. В 1916 году в газете «Терек» он поместил ряд чеченских народных песен в переводе на русский язык. О том, какие фольклорные герои были особенно интересны ему, Асланбек говорит в предисловии к книге «Из чеченских народных песен»: «Власть терроризировала мирное население, а абреки терроризировали эту власть. И, конечно, народ смотрел на абреков как на борцов против притеснений и зверств власти. Вот этот характер политического протеста и борьбы с властью придавал абрекам в глазах народа ореол национальных героев, что в свою очередь отразилось в песнях» [14].

В сборник «Из чеченских народных песен»  вошли три песни: «Абрек Геха»,  «Юсуп, сын Мусы»,  «Асир-абрек», которые претерпели значительные изменения при переводе на русский язык. В основе песни «Абрек Геха» – история гибели известного в народе удальца.

Чувствуя приближение «красавицы-смерти… в последней страстной молитве Аллаху вылил всю свою душу и приготовился к последней абреческой игре  –  к веселой игре со смертью. И огнем зажег геройский Геха души людей, и огонь тот спалил и разметал всю гниль людских сердец… Ободренный женщиной, которая десятерила силу Гехи, он бился с безграничной отвагой… Он играл своим смертельным ружьем последнюю лебединую песню абрека – песню о красивой смерти… И абрек Геха погиб красивой смертью, погиб победителем. Ибо победитель не тот, кто сражает врага, а тот, кто в жертву борьбе, на верную смерть без раздумья бросает душу и тело свое…» [15]

Своеобразие сюжета и композиции песни «Асир-абрек» позволяет утверждать, что мы имеем дело с собственным  /авторским/ произведением А. Шерипова, созданным по мотивам чеченских героико-исторических песен.  У. Б. Далгат писал: «Солидарность выдающейся личности с коллективом, составляющая в горских песнях об удальцах преимущество ее героического поведения, наглядно демонстрируется в чеченских песнях» [16]. Дело в том, что в «Асир-абреке» Шерипова впервые в истории этого жанра чеченской литературы фиксируется герой, абсолютно оторванный от нужд и чаяний народа, живущий лишь для себя, для удовлетворения собственных страстей. Традиционная идея песни-илли, утверждающая общенародную консолидацию, единение с народом в переводе претерпевает заметное изменение. На первом плане – идейный разлад между героем-одиночкой и серой толпой. Знакомая коллизия  и знакомый герой Чайльд Гарольд Байрона, Вертер Гете, Алеко Пушкина, Печорин Лермонтова, Лойко Зобар Горького. Но если в европейской романтической литературе это гордый одиночка-аристократ, потерявший цель жизни или не нашедший ее, то своеобразие и историческая достоверность идейного разлада чеченского героя-одиночки причинно обусловлены. Асир и европейский аристократ – дети разных культур и цивилизаций, разного уровня общественного сознания.

Разлад между толпой и Асиром произошел из-за того, что наш герой  не находит среди нее «непреклонных и смелых духом героев», похожих на него, готовых, как и он, «бороться и умирать за свободу гор и людей Кавказа… На мятежные и свирепые горы Кавказа надел свои оковы свирепый победитель. Победитель накинул цепи рабства и на души детей Кавказских гор; и из гордых, непреклонных и смелых духом героев они превратились в толпу забитых и жалких рабов: прекрасная мечта о красивой жизни – нежная и пугливая птица – отлетела от поруганных гор Кавказа. Поколение же рабов дает поколение еще худших рабов… После каждой смерти героя толпа рабов ликует; она рада тому, что избавилась от живого укора прошлой героической жизни…

Но Кавказ не ликует, он грустит и свято хранит в гуле лесов, в реве потоков и в недрах своих гор дивные образы и песни о погибшей, прекрасной и могучей душе…  И разносит потом пандурист по всему Кавказу песни о вольных людях. Рабы Кавказа слушают песни внимательно, вспоминают рассказы стариков, грустью откликаются на зов далеко улетевшей мечты старины… а потом – потом мирно пашут поля свои, сменив шашку буйной свободы на плуг позорного рабства…» [17].  Асир-абрек умирает в одиночестве – таков был удел всех борцов-абреков за народное счастье.

На наш взгляд, тема любви – любви безответной – доминирует в песне, о чем свидетельствует композиция произведения. Поиск «опоры в себе» и цели в жизни привел его в страну по имени Нанта, которая покорила  могучего джигита, но не полюбила… И честно призналась, что любит другого – состоятельного   Кагермана. Нанта, видимо, подспудно, инстинктом женщины-матери, почувствовала, что Асир не из тех, кто продолжает жизнь и заботится о потомстве. Таких, как Асир – людей с безмерно высоким накалом страстей и душевных порывов, – природа  исключает из вечного цикла продолжения жизни на земле.

В отличие от Алеко Пушкина /«Цыгане»/, Лойко Зобара Горького /«Макар Чудра»/ Асир не убивает Нанту, а приводит в дом любимого ею человека. Врожденное благородство не позволило ему поступить иначе.  И тут Асланбек остался верен лучшим вековым традициям своего народа: в художественной традиции народной песни-илли нет ни одного примера, когда из-за отвергнутой любви герой совершает насилие над девушкой. В заключительной части песни автор предельно обнажает этическую и психологическую суть своих героев. «Услышала однажды Нанта, что Асир «ворвался в казачью станицу и сложил там свою буйную голову…  Услышала и низко опустила голову. Частые и крупные слезы одна за другой падали на ее колени.

– Ты что? – спросил Кагерман.

Но на вопрос мужа и на тревожные взгляды детей Нанта ничего не ответила: она переживала что-то страшное, огромное, плакала о чем-то навсегда ушедшем, о невозвратной мечте…» [18].

Вершиной русскоязычного творчества чеченских просветителей и общественных деятелей дооктябрьской поры стала публицистика. От первых шагов просветителей И. Цискарова, Й. Цискарова, У. Лаудаева, от их историко-этнографических очерков, которые раскрывали своеобразие национального уклада жизни горцев, их характер и эстетические представления, до публицистических и художественных произведений А. Мутушева, И. Мутушева, И.Саракаева, Т. Эльдарханова и др. – таков вкратце путь эволюции художественной и общественной мысли чеченцев в описываемый период. В статьях и художественных произведениях чеченских русскоязычных писателей того времени прослеживается умение видеть причинно-следственную связь явлений реальной действительности, наличествуют  разработка и утверждение новых способов и принципов постижения объективной реальности. Их творчество сформировало культурные, исторические, духовные, интеллектуальные основы новописьменной чеченской литературы.

Национальное начало в русскоязычном творчестве чеченских просветителей и общественных деятелей выступает не только как тема, сюжет и предмет художественного отображения действительности, но и как взгляд художника на мир вещей, на события своего времени. Наряду с восхищением красотой кавказской природы и восторженным отношением к «безумству храбрых» в их произведениях – неотступные думы о судьбе своего народа, потерявшего социальные и нравственные ориентиры после поражения в войне за независимость.

Безусловно, язык является базисом и «первоэлементом» художественной литературы любого народа.

Данная аксиома порождает проблему: как быть с теми, кто пишет /и неплохо, а порой и очень хорошо/ на нескольких языках? Как быть со многими мастерами художественного слова, которые по разным – субъективным и объективным – обстоятельствам и причинам пишут /и писали/ на другом, не на родном языке /англо-, франко-, немецко-, русско-, испаноязычные писатели, черкесские и чеченские эмигранты, живущие в Турции, Сирии, Иордании, в европейских странах.

Вопрос архисложный. И не только в эстетическом и этическом аспектах.

Хотя язык и является доминирующим национальным признаком художественного произведения, его нельзя рассматривать вне учета других признаков и факторов. Литературовед А. Ворожбитова пишет: «Тенденция же относить того или иного писателя к определенной национальной культуре только по языковому признаку может повлечь за собой глобальные перекосы и в культурной политике, и в конкретных оценках многих явлений культуры как настоящего, так и прошлого» [19]. Светлана Алиева справедливо считает, что «национальный менталитет зависит не только от языка». Вероятно, национальный образ мышления, мироощущения исходит из глубинной совокупности характерологических черт народа и личности, этот народ представляющий черты, рожденные и сформированные природой, в которой жизнедействующий индивид, социумом, частью которого он является, временем во всех трех ипостасях – прошлым, настоящим и будущим, в сложных диалектических взаимосвязях, с которыми он выступает, вынося  «на люди», отдавая на общенациональный суд трепетную исключительность своего «я»… Зарубежные критики свидетельствуют, что Владимир Набоков в своих англоязычных произведениях сохраняет «русскость», природу русской души; американский писатель Уильям Сароян остается армянином» [20].  К аналогичным выводам приводит анализ творчества русскоязычных чеченских писателей  и зарубежных чеченских писателей-эмигрантов, пишущих на разных языках.

«Ментальность – совокупность установок сознания, привычек мышления, предрасположенностей восприятия, поведения и повседневных верований индивида или социальной группы» [21]. Анализ социолингвистических, этнопсихологических научных изысканий показывает, что язык – самый главный носитель национальной самобытности, национального своеобразия. Язык не просто средство для обмена информацией. Диапазон действия человеческого языка практически неограничен. Это – центральный механизм  социального поведения людей, проводник их социальных и духовных установок, посредник-проводник человеческих отношений, хранитель информации во времени и пространстве, координатор социального развития и поведения человека в данном социуме.

И само собой понятно, что нормальным и менее проблемным является естественный процесс, когда писатель создает свои произведения на родном языке – базисе духовности и культуры своей нации,  который он обогащает, и которым он «питается». Однако экономические и политические реалии сегодняшнего дня, глобализация, происходящая в экономической, духовной сферах, диктуют свои законы, и  в мировом литературном процессе дела обстоят куда сложнее, нежели можно судить, принимая во внимание категоричные суждения писателей, пусть даже и великих.

Трудно не согласиться и с мнением кабардинского литературоведа Х.И. Бакова: «В литературе известно много случаев, когда не только «ладили» с образами на чужом языке. Джозеф Конрад, например, поляк по национальности, выучил английский язык и стал стилистом в английской литературе… Другой поляк, известный под псевдонимом Гийом Аполлинер, вошел во французскую литературу как новатор поэтического языка. А.О. Сейфеддин, черкес по национальности, признан основоположником турецкого литературного языка. А примеры двуязычия, даже трехъязычия? /Саят-Нова, Физули, Ч. Айтматов, И. Друцэ, В. Быков, Э. Капиев/. На одном языке могут быть созданы разные литературы. Примеров масса: англоязычные, испаноязычные, немецкоязычные литературы. Древняя индийская культура на современном этапе развивается на двух языках: на хинди и английском. Это тоже свидетельствует о том, что национальный язык не единственная основа литературы» [22].

Насчет принадлежности произведений чеченских писателей, пишущих на русском языке, к чеченской литературе существуют прямо противоположные мнения [23]. Всемирная литература знает немало примеров, когда писатель при определенных условиях, в определенное время создает свои произведения не на родном ему языке, а в других реалиях –  на своем. За годы советской власти в СССР сложился тип писателя который, даже успешно творя на родном языке, считал своим долгом пробовать писать на русском. И надо отдать должное высокому уровню мастерства некоторых из них. Так, киргизский писатель Чингиз Айтматов одинаково талантливо писал как на киргизском, так и на русском. Список талантливых двуязычных писателей можно продолжить: казахский писатель Олжас Сулейменов; абхазский писатель Фазиль Искандер; русский писатель Владимир Набоков; чеченский писатель-публицист Абдурахман Авторханов, другие чеченские писатели –  Саид-Бей Арсанов, Халид Ошаев.

Надо отметить, что в последнее время у чеченских литераторов наметилась устойчивая тенденция к созданию произведений на родном языке.  Даже те из них, кто успешно дебютировал на русском языке, начинают понимать, что они больше служат русской литературе, которая от этого мало выигрывает, а чеченская больше теряет. По этому вопросу существует и другая точка зрения, согласно которой пишущие на русском писатели чеченцы служат двум культурам: чеченской и русской. Произведения, написанные ими на русском языке, так или иначе отражают своеобразие художественного мышления чеченцев. Поэтика произведений чеченского писателя, пишущего на русском языке, сродни поэтике одного из жанров устного народного творчества чеченцев, откуда автор черпает сюжеты, идеи, образы и нравственную проблематику.

То же самое можно сказать и о романах Канты Ибрагимова /«Прошедшие войны», «Седой Кавказ», «Учитель истории», «Детский мир»/, написанных на русском языке. Опираясь на национальную художественную традицию, автор создал самобытные произведения, в которых действуют живые, реалистические герои со своими ярко выраженными характерами и внешними данными. Говоря о Чечне, о людях, ее населяющих, автор выступает как  выразитель дум и чаяний своего народа, как певец родного края, как его представитель в русской культуре и литературе. Романы Ибрагимова являются творениями национальной культуры чеченцев, так как в них вольно или невольно отразилось своеобразие их  художественного мышления.

Почти во всех произведениях чеченских писателей, написанных на русском языке /да и в произведениях на родном языке/, устное народное творчество выступает не только как источник сюжетов. Художественная национальная традиция определяет не только проблематику, но и принцип развития сюжета/переводы чеченских песен Шерипова А., роман «Когда познается дружба» С-Б. Арсанова, повесть «Всполохи» З. Абдуллаева, романы К. Ибрагимова, повесть «Иволга» З. Чумаковой и др./.  Фольклор играет важную этноконсолидирующую роль для разбросанных по всему миру чеченцев. Образы героического эпоса, богатая и красочная символика и другие изобразительно-выразительные средства фольклора /время и место событий, длительность события, обращения героя или автора к силам природы, К Творцу и Создателю всех миров, к матери, к жене и т.д., лироэпические отступления-узамы и илли, сравнительные обороты и т.д./помогают чеченским мастерам слова создавать истинно национальные характеры

Разумеется, нельзя утверждать, что чеченский фольклор всецело предопределяет чеченский характер, но можно с уверенностью говорить о том, что он лежит в основе профессионального чеченского искусства, в том числе и художественной литературы. В историческом плане роль фольклора в становлении чеченской литературы советского периода более очевидна на первом этапе этого процесса, когда в чеченский язык влилось большое количество заимствований из русского языка /партизан, интернационал, капитал, коммунизм, колхоз, красноармеец, коммунист, изба-читальня, трудодень, комиссар, уполномоченный, ЧК, НКВД и т.д./. Чеченский фольклор /в частности и по преимуществу, героический эпос, сказки, пословичный фонд, назмы/ не позволил инонациональным факторам оказать до конца разрушительное влияние на чеченский художественный менталитет. Очень большой урон чеченской культуре нанесла борьба большевиков /как пришлых, так и своих/ с народными обычаями и традициями под лозунгом искоренения пережитков прошлого. Как отмечает Х. Туркаев, зарождение чеченской литературы «происходило в то время, когда была распространена пролеткультовская теория нигилистического отношения к культурному прошлому» [24].

Стражи восточного социализма выступали не только против религии, но против родственной солидарности, семейных обрядов /вместо народного свадебного обряда вводились комсомольские свадьбы/, посягая даже на такие святые для всего Кавказа традиции, как гостеприимство и почитание старших. Объясняли это очень просто: обычаем гостеприимства могут воспользоваться политические противники, муллы, кулаки, белогвардейцы, оппортунисты всех мастей и т.д. Поощрялось доносительство. Наносился колоссальный вред национальному характеру, без которого нет и нации. К счастью, не все чеченцы включились в этот процесс отказа от своих нравственных идеалов. В этом опять-таки немалая заслуга фольклора, жизнеспособных обычаев и традиций чеченского народа.

Но кое в чем большевики преуспели. Европейский писатель Арон Вергилис в своем интервью сказал: «У евреев есть общая историческая черта. Это чувство выживания в любых условиях, под любыми пытками. И не только выжить умеют они, а и сохранить исторические ценности. У евреев нет музеев, хранилищ, запасников. И тем не менее я сказал бы, что никто, наверное, как евреи, не бережет свою историю и свои ценности» [25].

Чеченцы тоже умеют выживать в любых условиях. А вот до истории, до исторических ценностей, как это ни печально, мало кому из них есть дело. По крайней мере, такова ситуация и на сегодняшний день.  Художественное сознание чеченцев, их художественный менталитет прошел сложный многовековой путь эволюции до появления письменности и художественной литературы,  к чему чеченцы были близки задолго до Октябрьской революции. На самобытную художественную культуру чеченцев наложили отпечаток и восточная, и европейская культура. У нас нет сомнения в том, что первая волна профессиональных писателей Чечни /Абди Дудаев, Ахмад Нажаев, Саид Бадуев, Магомет Мамакаев, Шамсуддин Айсханов, Нурдин Музаев/ испытала на себе оба этих влияния. Их деятельность и творчество по преимуществу имеют просветительскую направленность, что роднит их с чеченскими писателями-просветителями 2-й половины 19 века, писавшими на русском языке. Но в отличие от них, они пропагандировали художественную культуру на родном чеченском языке, на деле приобщая массы людей к истокам национальной культуры. Учили детей и взрослых родному языку, прививали эстетический вкус к изящной словесности. Дидактический и назидательный характер их творчества идет от восточной литературы. Эти приемы больше соответствуют просветительным и нравственным функциям художественной литературы. В ткань своих произведений они удачно вплетали чеченские пословицы и поговорки /цхьана буйна ши хорбаз – два арбуза в один кулак; гуттар ца хуьлу моллина мовлад – не всегда мулле мовлид/, эпитеты и сравнения  /Мекхаш-мирза – Мирза-усы, буг1а санна – как бык и т. д./. Они прекрасно знали быт и культуру своего народа, что  и помогало им  создавать убедительные картины жизни чеченцев в прошлом и настоящем строго следуя принципу историзма. В этом смысле примечательно творчество 30 – 40-х годов  Саид-Бея Арсанова.

Родился Саид-Бей Арсанов 1октября 1889 года в селе Новые Атаги [26]. Ему не было еще года, когда от руки родственника его отца случайно погиб человек. Пришлось сменить местожительство. Осели во Владикавказе. Окончив  здесь четырехклассное училище, Саид-Бей уезжает сначала в Одессу, затем в Петербург, где поступает в политехнический институт. За участие в студенческих волнениях ссылается в Вятскую губернию, откуда бежит и оседает в Германии. С началом Первой мировой войны возвращается в Россию, принимает активное участие в разгроме Колчака, в установлении советской власти в Сибири, откуда его отзывают в Чечню, которая тогда остро нуждалась в квалифицированных кадрах. Активно берется за дело культурного строительства в Чечне и с помощью А. Фадеева создает первую чеченскую газету «Серло», которая начала выходить с 18 марта 1925 года. С 1925 по 1933 годы Арсанов – член Президиума Чеченской областной плановой комиссии, зав. отделом агитации и пропаганды Чеченского обкома ВКП/б/, сотрудник аппарата коменданта Кремля, ученый секретарь Оружейной палаты СССР и т. д. С 1934 по 1936 гг. – председатель Среднеланского /Колыма/ райисполкома. В 1936-1937гг. – директор Чеченского научно-исследовательского института. В 1937 году арестован и сослан на Колыму. Реабилитирован в 1957-м году. С 1957 по 1959 год – председатель правления Союза писателей ЧИАССР. Литературной деятельностью начал заниматься в середине 20-х годов [27]. В эти же годы началась его работа над историко-революционным романом «Когда познается дружба», продолжавшаяся более 30 лет. Первые главы романа были напечатаны в журнале «Революция и горец» [28]. В работе над ним Арсанову неоценимую помощь оказал А. Фадеев. В рекомендательном письме /издательству «Федерация»/ он писал: «Горячо рекомендую к изданию роман Саидбея Арсанова «Дог дагар» /дословно: горение сердца –  И.Л.// «Твердо держи свое сердце»//. С моей  точки зрения, это первый советский роман о горцах, в котором нет ложной  традиционной экзотики и горцы поданы с подлинным знанием их быта и психики. Роман охватывает большую историческую полосу и широкие социальные слои… и читается с большим интересом» [29].

Герои романа национально самобытны, автор сохранил национальную символику, высказывания-клише. Писатель хорошо знаком с бытом, обычаями,  этнографией, легендами, историей народа, что и позволило ему создать художественно убедительные образы. …«Шашка и кинжал – вот мерило поединка! Бросятся двое друг на друга… Люди не успеют разнять, как кто-то уже лежит на земле, истекая кровью. Хорошо, если оба умрут тут же: тогда не будет кровной мести. Но если один из них умрет, тогда разгорится настоящий бой, один мститель бросится на другого, со стороны кинутся заступаться, кто – за того, кто – за этого. Женщины замечутся. «Гей, ге-й! Помогите! – закричат они, взывая о помощи. На крик из домов выбегут все мужчины – от ребят до стариков. Как барсы кинутся они в битву, тайп на тайп, нанося друг другу смертельные удары. Разнесется плач матерей, девушек, а их отцы и сыновья, мужья и братья, внуки и правнуки будут гибнуть в кровавой резне [30].

Историко-революционный автобиографический роман, пусть и написанный в «лучших традициях социалистического реализма», всецело подчиненного коммунистической идеологии, – один из ярких примеров того, как русскоязычный чеченский автор решал сложнейшую художественную задачу – изобразить народ, путь народа через судьбу отдельной личности. Публикация романа в 1956 году в Алма-Ате явилась большим событием в культурной и общественной жизни Чечни. Автор берет два поколения семьи Арсби и через них повествует о судьбе народа. Сюжет романа построен на реальных исторических событиях  периода царствования Александра III. Повествование начинается с картины приезда царя с наследником Николаем и свитой в Чечню. Национальные особенности характеров героев своего романа автор объектировал их языком, нравами, обычаями, которых они придерживаются, через их эмоции и рисунок чувств. Но не ради эпатажа, а в силу действия законов художественного творчества, т. е. чтобы создать национально-местный колорит.

В широком и красочном художественном полотне широко использованы фольклорные жанры – притчи, сказания, илли, лирические песни. Авторская речь, ее лексический состав способствуют зримой передаче психологии героев, особенностей восприятия ими окружающей действительности. Язык романа отличается яркой эмоциональной окраской, насыщен афоризмами, пословицами и другими элементами поэтики устного народного творчества. Стихия идей и образов русской литературы в целом и «кавказских произведений» в  частности в романе ощущается с первых же страниц. Однако «при всей очевидности  ориентации чеченского писателя на М. Лермонтова, Л. Толстого, А. Горького  роман «Когда познается дружба» – произведение совершенно самобытное  и новаторское. Арсанов решил в нем две важнейшие проблемы – проблему национального характера /Арсби, Селима, Бено/ и проблему создания жанра историко-революционного романа в литературе чеченцев и ингушей» [31].

Военное лихолетье вошло в чеченскую литературу как тревожный набат колокола, до сих пор посещающий сны всех тех, чья жизнь омрачена цветом хаки, звуками взрывов, заревом пожарищ. В книгах послевоенной поры чувствуется ощущение трагизма войны, но оно не ложится мертвящим грузом на сердца писателей, читателей, открытых для добрых дел.

Роман К. Ибрагимова «Прошедшие войны» незримыми нитями связан как с эстетическими традициями русской литературы, так и с чеченскими фольклорными традициями. Доля Цанки Арачаева, его скитания по белу и не белу свету, злоключения, любовь и ненависть – во всем слышится отзвук песен, легенд и преданий седой старины Чечни. Это знак /символ/ народности характера, народности судьбы.

Жизнь Цанки не только хождение по мукам – нет худа без добра, но и накопление социального опыта представителем нацменьшинства, постижение азбуки противостояния несправедливости. Цанка знает от прадедов, что «Бог не в силе, а в правде». На него он и надеется, им он храним и ведом по жизни. Образ Времени предстает в романе в трех его незыблемых ипостасях. В мироощущении семьи Арачаевых – прочность, непоколебимость духовных и нравственных основ народного бытия.

Так же, как и герой романа Шолохова «Тихий Дон»  Григорий Мелехов, он один из тысяч и миллионов, жаждущих счастья, но у него и беда, и ноша – свои, Цанковские, сообразующиеся со своеобразием истории его народа. И боль у него – своя, и цель в жизни – своя. Постоянная работа мысли, неуемный темперамент, чистота и альтруизм побуждений и поступков, наивность, временами граничащая с мудростью, составляют сердцевину его натуры.

Жизненные перепетии невероятной жестокости не только не сломили его гордый и мятежный дух, а довели до священной ярости. Ярости, в которой таятся огромные запасы энергии сопротивления злу и несправедливости. В романе жизнь и судьба главного героя Цанки соотнесены с жизнью и судьбою Чечни, со значительными событиями чеченской истории 30-90-х годов 20-го столетия – от коллективизации, войны с фашизмом, выселения  народа, возвращения его на родину, созидательного труда на земле предков до переворота 1991-го, войны 1995 года.

Черты личности героя формируются не только настоящим, но и, что немаловажно, историческим прошлым семьи Цанки. Время и события, наподобие алмаза,  шлифуют и гранят генетически заданные параметры  характера  Цанки. В его судьбе личное и социальное тесно переплетены, в зрелом возрасте социальное героя уже перестает искать выхода через личную месть носителю зла, вернее, он начинает понимать деструктивность такого решения проблемы в национальном масштабе.

Литература

1. См.: Алироев И.Ю. История и культура чеченцев и ингушей. – Грозный, 1994.; Сулейманов А. Топонимия Чечни. Нальчик, 1997.

2. См.: Крачковский  И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе. Избранные сочинения. Т. 6. М.–Л.; Изд-во АН СССР, 1960; Алироев И.Ю. История и культура чеченцев и ингушей. Грозный, 1994; Крупнов Е. И. Средневековая Ингушетия.  М., Наука, 1971.

3. См.: Туркаев Х. В. «Исторические судьбы литератур чеченцев и ингушей». Грозный, 1978. С. 101.

4. Газета «Чечня», №5,  2006. С. 1-2.

5. Цит. по книге: Туркаев Х. В. «Исторические судьбы литератур чеченцев и ингушей».  Грозный, 1978. С. 28.

6. Опубликован в журнале «Зурна», 1855,  №1.

7. Туркаев Х. В. Исторические судьбы литератур чеченцев и ингушей. Грозный, 1978. С. 60.

8. Лаудаев У. «Чеченское племя».  В сб.: «Чечня и чеченцы». Элиста, Санан,  1990. С. 75.

9. См.: Туркаев. Х.В. Жажда неутоленная. М., 2007. С 121 –123.

10. Саракаев Ибрагим-бек. «По трущобам Чечни». Репринтное издание. Грозный, 1990. 11.

12. Ср. героиню древнегреческого трагика Еврипида  /484 – 406 год до н. э./ Медею из его одноименной трагедии «Медея». В кн.: Еврипид. Трагедии. М.,1980. Т 1 – 2. А также одноименную героиню романа Людмилы Улицкой «Медея и ее дети». М., 1996.

13. Цитируется по тексту газеты «Терек», 1999, №1.

14. Шерипов Асланбек. Статьи и речи. Грозный, 1990. С. 151.

15.  Там же.  С. 155 –156.

16. Далгат Б. Проблема инонационального /кавказского/ фольклора в эстетике русского романтизма. В кн.: История, этнография и фольклор славянских народов. М., Наука, 1973. С. 391.

17. Шерипов Асланбек. Статьи и речи. Грозный, 1990. – С. 165-166.

18. Там же.  С. 165– 166.

19. Ворожбитова А.А. Русскоязычная проза Северного Кавказ. 1944  – 1945 гг. Автореферат диссертации М., 1992. С. 14.

20. Алиева С. Достоинство. Лит. газета от 27 октября 1989 г., № 31.

21. Словарь философских терминов. М., ИНФРА,  2005. С. 315 – 316.

22. Баков Х.И. Национальное своеобразие и творческая индивидуальность в адыгской поэзии. Майкоп, 1994. С. 173 – 174.

23. Журнал «Вайнах»,  2004, №6 С. 2 – 5.

24. Туркаев Х.В. «Путь к художественной правде». Грозный, 1987. С. 130.

25. Вергилис Арон. Интервью. «Говоря откровенно». М., 1989. С. 53.

26. Биографические сведения и цитаты взяты из книги Кусаева Адиза «Писатели Чечни». Грозный, 2005. С. 26 – 33.

27.  Цикл очерков «По Чечне».

28. «Революция и горец». Ростов-на-Дону, 1930, №№ – 1, 2, 8.

29. Фадеев А. А. Письма. М., 1967. С. 64 – 65.

30. Арсанов С.-Б. «Когда познается дружба». Грозный, 1960. С. 57.

31. Гайтукаев К.Б. «Традиции русской литературы в современном чеченском и ингушском романе». – В кн.: «Чеченский и ингушский роман». Грозный, 1986. С. 86.